Автор прилежно изучает туземный язык. Гуигнгнм, его хозяин, помогает ему в занятиях. Язык гуигнгнмов. Много знатных гуигнгнмов приходят взглянуть из любопытства на автора. Он вкратце рассказывает хозяину о своем путешествии
Моим главным занятием было изучение языка; и все в доме, начиная с
хозяина (так я буду с этих пор называть серого коня) и его детей и кончая
последним слугою, усердно помогали мне в этом. Им казалось каким-то чудом,
что грубое животное обнаруживает свойства разумного существа. Я показывал на
предмет пальцем и спрашивал его название, которое запоминал; затем,
оставшись наедине, записывал в свой путевой дневник; заботясь об улучшении
выговора, я просил кого-нибудь из членов семьи произносить почаще
записанные слова. Особенно охотно помогал мне в этих занятиях гнедой лошак,
слуга моего хозяина.
Произношение гуигнгнмов — носовое и гортанное, и из всех известных мне
европейских языков язык их больше всего напоминает верхнеголландский или
немецкий, но он гораздо изящнее и выразительнее. Император Карл V сделал
почти аналогичное наблюдение, сказав, что если бы ему пришлось разговаривать
со своею лошадью, то он обращался бы к ней по-верхнеголландски[*].
Любознательность и нетерпение моего хозяина были так велики, что он
посвящал много часов своего досуга на обучение меня языку. Он был убежден
(как рассказывал мне потом), что я еху; но моя понятливость, вежливость и
опрятность поражали его, так как подобные качества были совершенно
несвойственны этим животным. Более всего его сбивала с толку моя одежда, и
он нередко задавался вопросом, составляет ли она часть моего тела или нет,
ибо я никогда не снимал ее, пока все в доме не засыпали, и надевал рано
утром, когда все еще спали. Мой хозяин сгорал желанием узнать, откуда я
прибыл и каким образом я приобрел видимость разума, которую обнаруживал во
всех моих поступках; ему хотелось поскорее услышать из моих собственных уст
всю историю моих приключений. Он надеялся, что ждать ему придется недолго:
настолько велики были успехи, сделанные мной в заучивании и произношении
слов и фраз. Для облегчения запоминания я расположил все выученные мною
слова в порядке английского алфавита и записал их с соответствующим
переводом. Спустя некоторое время я решился производить свои записи в
присутствии хозяина. Мне стоило немало труда объяснить ему, что я делаю, ибо
гуигнгнмы не имеют ни малейшего представления о книгах и литературе.
Приблизительно через десять недель я уже способен был понимать
большинство вопросов моего хозяина, а через три месяца мог давать на них
довольно сносные ответы. Мой хозяин особенно интересовался, из какой страны
я прибыл к ним и каким образом научился подражать разумным существам, так
как еху (на которых, по его мнению, я был поразительно похож головой, руками
и лицом, то есть теми частями тела, которые не были закрыты одеждой), при
всех свойственных им задатках хитрости и большом предрасположении к злобе,
поддаются обучению хуже всех других животных. На это я ответил, что я прибыл
по морю очень издалека со многими другими подобными мне существами в большой
полой посудине, сделанной из стволов деревьев, и что мои спутники высадили
меня на этом берегу и оставили на произвол судьбы. С большими затруднениями
и только при помощи знаков мне удалось сделать свою речь понятной. Мой
хозяин ответил мне, что я, должно быть, ошибаюсь или "говорю то, чего не
было". (Дело в том, что на языке гуигнгнмов совсем нет слов, обозначающих
ложь и обман.) Ему казалось невозможным, чтобы за морем были какие-либо
земли и чтобы кучка диких зверей двигала по воде деревянное судно, куда ей
вздумается. Он был уверен, что никто из гуигнгнмов не в состоянии соорудить
такое судно, а тем более доверить управление им еху.
Слово "гуигнгнм" на языке туземцев означает лошадь, а по своей
этимологии — совершенство природы. Я ответил хозяину, что мне еще трудно
выражать свои мысли, но я прилагаю все усилия к лучшему усвоению языка и
надеюсь, что в скором времени буду в состоянии рассказать ему много чудес.
Он был так добр, что поручил своей кобыле, жеребятам и прислуге не упускать
ни одного случая для усовершенствования моих познаний в языке, и сам
посвящал ежедневно два или три часа занятиям со мной. Скоро всюду по
окрестностям разнеслась молва о появлении удивительного еху, который говорит
как гуигнгнм и в своих словах и поступках как будто обнаруживает проблески
разума, так что многие знатные кони и кобылы часто приходили к нам взглянуть
на меня. Им доставляло удовольствие разговаривать со мной; они задавали мне
много вопросов, на которые я отвечал как умел. Благодаря всем этим
благоприятным обстоятельствам я сделал такие успехи, что через пять месяцев
по приезде понимал все, что мне говорили, и мог довольно сносно
объясняться сам.
Гуигнгнмы, приходившие в гости к моему хозяину с целью повидать меня и
поговорить со мной, с трудом верили, чтобы я был настоящий еху, потому что
поверхность моего тела отличалась от поверхности тела других еху. Гуигнгнмы
были удивлены тем, что видят у меня голую кожу и волосы только на голове,
лице и руках; однако вскоре одна случайность открыла хозяину мою тайну.
Я уже сказал читателю, что с наступлением ночи, когда весь дом ложился
спать, я раздевался и укрывался моим платьем. Однажды рано утром хозяин
послал за мной своего камердинера, гнедого лошака; когда он вошел, я крепко
спал, прикрывавшее меня платье свалилось, а рубашка задралась выше пояса.
Проснувшись от произведенного им шума, я заметил, что он находится в
некотором замешательстве. Кое-как исполнив свое поручение, он в большом
испуге прибежал к своему господину и смущенно рассказал ему все, что увидел.
Я сейчас же узнал об этом, ибо когда, наскоро одевшись, я отправился
засвидетельствовать свое почтение его милости, то первым делом хозяин
спросил меня, что означает рассказ слуги, доложившего, будто во время сна я
совсем не тот, каким бываю всегда, и будто некоторые части моего тела
совершенно белые, другие — желтые или, по крайней мере, не такие белые, а
некоторые — совсем темные.
До сих пор я сохранял тайну моей одежды, чтобы как можно больше
отличаться от гнусной породы еху; но после этого случая было бесполезно
хранить ее долее. Кроме того, моя одежда и башмаки сильно износились, и
недалеко было время, когда они совсем развалятся и мне придется заменить их
каким-нибудь изделием из кожи еху или других животных и, следовательно,
выдать всю свою тайну. Поэтому я сказал хозяину, что в стране, откуда я
прибыл, подобные мне существа всегда закрывают свое тело искусно выделанной
шерстью некоторых животных, отчасти из скромности, а отчасти для защиты тела
от жары и стужи. Что же касается лично меня, то, если ему угодно, я готов
немедленно представить доказательство справедливости сказанного мной; я
только прошу извинения, что не обнажу перед ним тех частей тела, которые
сама природа научила нас скрывать. Выслушав меня, хозяин сказал, что вся моя
речь показалась ему крайне странной и особенно ее последняя часть; он не мог
понять, каким образом природа может научить нас скрывать то, что сама же
дала нам. Ни сам он, ни его домочадцы не стыдятся никакой части своего тела;
впрочем, я могу поступать, как мне угодно. В ответ на это я расстегнул
кафтан и снял его, затем снял жилет, башмаки, чулки и штаны; спустив рубашку
до поясницы, я обмотал ею, как поясом, середину тела, чтобы скрыть мою
наготу.
Хозяин наблюдал все мои действия с огромным любопытством и удивлением.
Он брал одну за другой все принадлежности моего туалета между копытом и
бабкой и рассматривал их с большим вниманием; потом он легонько погладил мое
тело и несколько раз осмотрел его со всех сторон. Обследовав меня, он
заявил, что без всякого сомнения я — настоящий еху и отличаюсь от остальных
представителей моей породы только мягкостью, белизною и гладкостью кожи,
отсутствием волос на некоторых частях тела, формой и длиной когтей на задних
и передних ногах и, наконец, тем, что притворяюсь, будто постоянно хожу на
задних ногах. Он не пожелал производить дальнейший осмотр и разрешил мне
одеться, потому что я дрожал от холода.
Я выразил хозяину неудовольствие по поводу того, что он так часто
называет меня еху — этой гнусной скотиной, к которой я питаю глубочайшее
отвращение и презрение. Я просил его не прилагать ко мне этого слова, а
также запретить его употребление по отношению ко мне как в его семье, так и
среди его друзей, которым он позволял видеть меня. Я просил его также
сохранить тайну искусственной оболочки моего тела, по крайней мере, до тех
пор, пока она совершенно не износится; что же касается его слуги, гнедого
лошака, то его милость пусть соблаговолит приказать ему молчать.
На все это мой хозяин благосклонно согласился, и таким образом тайна
моей одежды была сохранена до тех пор, пока она не стала изнашиваться, так
что я должен был ухитриться чем-нибудь заменить ее, но об этом будет
рассказано ниже. Со своей стороны хозяин выразил желание, чтобы я как можно
старательнее продолжал изучать их язык, так как он больше поражен моим умом
и способностями к членораздельной речи, чем видом моего тела, покрыто ли оно
одеждой или нет, и с большим нетерпением ожидает услышать от меня чудеса,
которые я обещал ему рассказать.
С этих пор хозяин с удвоенным усердием стал обучать меня: он водил меня
с собой в гости и просил всех обращаться со мною вежливо, потому что, по его
словам, такое обхождение приводит меня в хорошее расположение и я становлюсь
более занятным.
Не ограничиваясь взятым на себя трудом обучать меня языку, хозяин
задавал мне ежедневно, когда я бывал в его обществе, множество вопросов
относительно меня самого, на которые я отвечал как умел; таким образом, у
него постепенно составилось некоторое общее, хотя и очень несовершенное
представление о том, что я собирался рассказать ему. Было бы скучно излагать
шаг за шагом мои успехи, позволившие мне вести более связный разговор; скажу
только что первый мой более или менее обстоятельный рассказ о себе был
приблизительно таков.
Я прибыл, как я уже пробовал разъяснить ему, из весьма отдаленной страны вместе с пятьюдесятью такими же существами, как и я. Мы плавали по морям в большой деревянной посудине, размерами превосходящей дом его милости. Тут я описал хозяину корабль в возможно более понятных выражениях и при помощи развернутого носового платка показал, каким образом он приводится в движение ветром. После ссоры, происшедшей между нами, продолжал я, меня высадили на этот берег, и я пошел вперед куда глаза глядят, пока не подвергся нападению отвратительных еху, от которых его появление освободило меня. Тогда хозяин спросил меня, кто сделал этот корабль и как случилось, что гуигнгнмы моей страны предоставили управление им диким животным. На это я ответил, что я только в том случае решусь продолжать свой рассказ, если он даст мне честное слово не обижаться, что бы он ни услышал; при этом условии я расскажу ему об обещанных мною чудесах. Он согласился. Тогда я сказал ему, что корабль был построен такими же существами, как и я, которые во всех странах, где мне приходилось путешествовать, так же как и в моем отечестве, являются единственными разумными творениями, господствующими над всеми остальными животными; и что по прибытии сюда я был так же поражен при виде разумного поведения гуигнгнмов, как поразили бы его или его друзей проблески ума в том создании, которое ему угодно было назвать еху, я должен, конечно, признать полное сходство моего тела с телом этих животных, но не могу понять причину их вырождения и одичания. Я прибавил далее, что если судьба позволит мне возвратиться когда-нибудь на родину и я расскажу там об этом путешествии, как я решил это сделать, то мне никто не поверит, и каждый будет думать, будто я говорю то, чего не было, и что я выдумал свои приключения от начала до конца; и, несмотря на все мое уважение к нему, к его семье и его друзьям, я, помня его обещание не обижаться, беру на себя смелость утверждать, что мои соотечественники едва ли признают вероятным, чтобы гуигнгнмы были где-нибудь господствующей породой, а еху грубыми скотами.
© «Онлайн-Читать.РФ», 2017-2026. Произведения русской и зарубежной классической литературы бесплатно, полностью и без регистрации.
Обратная связь