Король и королева предпринимают путешествие к границам государства. Автор сопровождает их. Подробный рассказ о том, каким образом автор оставляет страну. Он возвращается в Англию
У меня всегда было предчувствие, что рано или поздно я возвращу себе
свободу, хотя я не мог ни предугадать, каким способом, ни придумать никакого
проекта, который имел бы малейшие шансы на успех. Корабль, на котором я
прибыл сюда, был первый, показавшийся у этих берегов, и король отдал
строжайшее повеление, на случай, если появится другой такой же корабль,
притащить его к берегу и доставить со всем экипажем на телеге в
Лорбрульгруд. Король имел сильное желание достать мне женщину моего роста,
от которой у меня могли бы быть дети. Однако, мне кажется, я скорее
согласился бы умереть, чем принять на себя позор оставить потомство, которое
содержалось бы в клетках, как прирученные канарейки, и со временем, может
быть, продавалось бы как диковинка для развлечения знатных лиц. Правда,
обращались со мной очень ласково: я был любимцем могущественного короля и
королевы, предметом внимания всего двора, но в этом обращении было нечто
оскорбительное для моего человеческого достоинства. Я никогда не мог забыть
оставленную на родине семью. Я чувствовал потребность находиться среди
людей, с которыми мог бы общаться как равный с равными и ходить по улицам и
полям, не опасаясь быть растоптанным, подобно лягушке или щенку. Однако мое
освобождение произошло раньше, чем я ожидал, и не совсем обыкновенным
образом. Я добросовестно расскажу все обстоятельства этого удивительного
происшествия.
Уже два года я находился в этой стране. В начале третьего мы с
Глюмдальклич сопровождали короля и королеву в их путешествии к южному
побережью королевства. Меня, по обыкновению, возили в дорожном ящике,
который, как я уже описывал, был очень удобной комнатой шириною в двенадцать
футов. В этой комнате, при помощи шелковых веревок, я велел прикрепить к
четырем углам потолка гамак, который ослаблял силу толчков, когда слуга,
верхом на лошади, держал меня перед собой, согласно изъявленному мной иногда
желанию. Часто в дороге я засыпал в этом гамаке. В крыше моего ящика, прямо
над гамаком, было устроено столяром, по моей просьбе, отверстие величиною в
квадратный фут для доступа свежего воздуха в жаркую погоду во время моего
сна; я мог по желанию открывать и закрывать это отверстие при помощи доски,
двигавшейся в желобках.
Когда мы достигли цели нашего путешествия, король решил провести несколько дней во дворце близ Фленфласника, города, расположенного в восемнадцати английских милях от морского берега. Глюмдальклич и я были сильно утомлены; я схватил небольшой насморк, а бедная девочка так сильно заболела, что вынуждена была оставаться в своей комнате. Мне очень хотелось видеть океан — единственное место, которое могло служить театром моего бегства, если бы ему суждено было когда-нибудь осуществиться. Я притворился более больным, чем был на самом деле, и просил отпустить меня подышать свежим морским воздухом с пажом, которого очень любил и которому меня доверяли уже несколько раз. Никогда не забуду, с какой неохотой Глюмдальклич согласилась на эту прогулку и сколько наставлений дала она пажу заботливо беречь меня; она была вся в слезах, как будто предчувствуя, что должно было произойти. Мальчик нес меня в ящике около получаса по направлению к скалистому морскому берегу. Здесь я велел ему поставить ящик и, открыв одно из окон, начал с тоской смотреть на воды океана. Я чувствовал себя нехорошо и сказал пажу, что хочу вздремнуть в гамаке, надеясь, что сон принесет мне облегчение. Я лег, и паж плотно закрыл окно, чтобы мне не надуло. Я скоро заснул, и все мои предположения сводятся к тому, что паж, думая, что во время сна со мной не может случиться ничего опасного, направился к скалам искать птичьи гнезда; ибо и раньше мне случалось наблюдать из моего окна, как он находил эти гнезда в расщелинах скал и доставал оттуда яйца. Как бы то ни было, но я внезапно проснулся от резкого толчка, точно кто-то с силой дернул за кольцо, прикрепленное к крышке моего ящика, чтобы удобнее было носить его. Я чувствовал, как мой ящик поднялся высоко в воздух и затем понесся со страшной скоростью. Первый толчок едва не выбросил меня из гамака, но потом движение стало более плавным. Я не сколько раз принимался кричать во всю глотку, но без всякой пользы. Я смотрел в окна и видел только облака и небо. Над головой я слышал шум, похожий на всплески крыльев, и мало-помалу начал сознавать опасность моего положения: должно быть, орел, захватив клювом кольцо моего ящика, понес его с намерением бросить о скалу, как черепаху в панцире, и затем извлечь из-под обломков мое тело и пожрать его: смышленость и чутье этой птицы дают ей возможность выследить добычу на большом расстоянии, хотя бы она была скрыта лучше, чем я, огражденный досками толщиною в два дюйма.
Спустя некоторое время я заметил, что шум усилился, а взмахи крыльев
участились, и что мой ящик закачался из стороны в сторону, как вывеска на
столбе в ветреный день. Я услышал несколько ударов или тумаков, нанесенных,
по моему предположению, орлу (ибо я был уверен, что именно орел держал в
клюве кольцо моего ящика); затем вдруг я почувствовал, что падаю отвесно
вниз около минуты, но с такой невероятной скоростью, что у меня захватило
дух. Мое падение было остановлено страшным всплеском, который отдался в моих
ушах сильнее, чем шум Ниагарского водопада. После этого я в продолжение
минуты был во мраке, затем мой ящик начал подниматься, и в верхнюю часть
окон я увидел свет. Тогда я понял, что упал в море. Благодаря тяжести моего
тела, а также различным вещам и железным пластинам, которыми ящик был
скреплен для прочности по всем четырем углам сверху и снизу, он погрузился в
воду на пять футов. Я предполагал и предполагаю теперь, что на орла,
летевшего с ящиком, напали два или три соперника, надеясь поделиться
добычей, и что во время битвы орел выпустил меня из клюва. Железные
пластины, укрепленные на дне ящика (самые тяжелые из всех), помогли ему
сохранить во время падения равновесие и не дали разбиться о поверхность
воды. Все скрепы были тесно пригнаны; двери отворялись не на петлях, а
поднимались и опускались, как подъемные окна. Словом, моя комната была
закрыта так плотно, что воды туда проникло очень немного. С трудом выйдя из
гамака, я отважился отодвинуть в крышке упомянутую выше доску, чтобы
впустить свежего воздуху, от недостатка которого я почти задыхался.
Как часто возникало у меня тогда желание быть с моей милой
Глюмдальклич, от которой один только час так отдалил меня! По совести
говорю, что среди собственных несчастий я не мог удержаться от слез при
мысли о моей бедной нянюшке, о горе, которое причинит ей эта потеря, о
неудовольствии королевы и о крушении ее надежд. Вряд ли многим
путешественникам выпадало на долю такое трудное и отчаянное положение, в
каком находился я в это время, ежеминутно ожидая, что мой ящик разобьется
или, в лучшем случае, будет опрокинут первым же порывом ветра и первой же
волной. Стоило только разбиться хотя бы одному оконному стеклу, и мне
грозила бы неминуемая смерть; между тем эти стекла были защищены только
железными решетками, поставленными снаружи в ограждение от дорожных
случайностей. Заметив, что вода начинает просачиваться сквозь щели, хотя
они были незначительны, я как мог законопатил их. Я был не в силах поднять
крышу моего ящика, что непременно сделал бы и взобрался бы наверх; там я
мог, по крайней мере, протянуть несколько часов дольше, чем сидя взаперти в
этом, если можно так сказать, трюме. Но если бы даже мне удалось избежать
опасности в продолжение одного или двух дней, то затем чего я мог ожидать,
кроме смерти от голода и холода? В таком состоянии я пробыл около четырех
часов, каждую минуту ожидая и даже желая гибели.
Я уже говорил читателю, что к глухой стороне моего ящика были
прикреплены две прочные скобы, в которые слуга, возивший меня на лошади,
продевал кожаный ремень и пристегивал его к своему поясу. Находясь в этом
неутешительном положении, я вдруг услышал, или мне только почудилось, что по
этой стороне ящика что-то царапается; скоро после этого мне показалось, что
ящик тащат или буксируют по морю, так как по временам я чувствовал как бы
дерганье, от которого волны подымались до самых верхушек моих окон, погружая
меня в темноту. Это поселило во мне слабую надежду на освобождение, хотя я
не мог понять, откуда могла прийти помощь. Я решился отвинтить один из моих
стульев, прикрепленных к полу, и с большими усилиями снова привинтил его под
подвижной доской, которую незадолго перед тем отодвинул. Взобравшись на этот
стул и приблизив, насколько возможно, свой рот к отверстию, я стал громко
звать на помощь на всех известных мне языках. Потом я привязал платок к
палке, которая всегда была со мной, и, просунув ее в отверстие, стал махать
платком с целью привлечь внимание лодки или корабля, если бы таковые
находились поблизости, и дать знать матросам, что в ящике заключен
несчастный смертный.
Но все это, казалось, не приводило ни к каким результатам; однако же я
ясно ощущал, что моя комната все подвигается вперед. Спустя час или более
сторона ящика, где находились скобы, толкнулась о что-то твердое. Я
испугался, не скала ли это, и почувствовал, что ящик качается больше, чем
прежде. Я ясно расслышал на крыше моей комнаты шум, словно был брошен канат,
затем он заскрипел, как если бы его продевали в кольцо. После этого я
почувствовал, что в несколько приемов меня подняли фута на три выше, чем я
был прежде. Я снова выставил палку с платком и начал призывать на помощь,
пока не охрип. В ответ я услышал громкие восклицания, повторившиеся три
раза, которые привели меня в неописуемый восторг, понятный только тому, кто
сам испытал его. Затем я услышал топот ног над моей головой, и кто-то громко
закричал мне в отверстие по-английски: "Если есть кто-нибудь там внизу,
пусть говорит". Я отвечал, что я англичанин, вовлеченный злою судьбою в
величайшие бедствия, какие постигали когда-нибудь разумное существо, и
заклинал всем, что может тронуть сердце, освободить меня из моей темницы. На
это голос сказал, что я в безопасности, так как мой ящик привязан к кораблю
и немедленно явится плотник, который пропилит в крыше отверстие, достаточно
широкое, чтобы вытащить меня. Я отвечал, что в этом нет надобности и даром
будет потрачено много времени; гораздо проще кому-нибудь из экипажа
просунуть палец в кольцо ящика, вынуть его из воды и поставить в каюте
капитана. Услыхав мои нелепые слова, некоторые матросы подумали, что имеют
дело с сумасшедшим, другие смеялись. И в самом деле, я совершенно упустил из
виду, что нахожусь теперь среди людей одинакового со мной роста и силы.
Явился плотник и в несколько минут пропилил дыру в четыре квадратных фута,
затем спустил небольшую лестницу, по которой я вышел наверх, после чего был
взят на корабль в состоянии крайней слабости.
Изумленные матросы задавали мне тысячи вопросов, на которые я не имел
расположения отвечать. В свою очередь, и я был приведен в замешательство при
виде стольких пигмеев, потому что такими казались эти люди моим глазам,
привыкшим долгое время смотреть только на предметы чудовищной величины. Но
капитан, мистер Томас Вилькокс, достойный и почтенный шропширец, заметив,
что я готов упасть в обморок, отвел меня в свою каюту, дал укрепляющего
лекарства и уложил в свою постель, советуя мне немного отдохнуть, что
действительно было мне крайне необходимо. Прежде чем заснуть, я сообщил
капитану, что в моем ящике находится ценная мебель, которую было бы жаль
потерять; что там есть прекрасный гамак, походная постель, два стула, стол и
комод, что комната вся увешана или, лучше сказать, обита шелком и бумажными
тканями и что если капитан прикажет кому-нибудь из матросов принести в каюту
ящик, то я открою его и покажу ему все мои богатства. Услышав этот вздор,
капитан подумал, что я в бреду, однако (я полагаю, чтобы успокоить меня)
обещал распорядиться исполнить мое желание. Затем он вышел на палубу и велел
нескольким матросам спуститься в мой ящик, откуда они вытащили (как я узнал
потом) все мои вещи и содрали обивку, причем стулья, комод и постель,
привинченные к полу, были сильно испорчены, так как матросы по неведению
стали их вырывать. Они сняли некоторые доски для корабельных нужд и, взяв
все, что обратило на себя их внимание, бросили остов ящика в море; получив
теперь много повреждений в полу и стенках, он быстро наполнился водой и
пошел ко дну. Я был очень доволен, что мне не пришлось присутствовать при
этом разрушении, так как уверен, что оно бы очень расстроило меня, приведя
мне на память пережитое, которое я предпочел бы забыть.
Я проспал несколько часов, но неспокойно, так как мне все время снились
только что покинутые мной места и опасности, которых мне удалось избежать.
Все же, проснувшись, я почувствовал, что силы мои восстановились. Было около
восьми часов вечера, и капитан, полагавший, что я долго уже голодаю,
приказал немедленно подать ужин. Он гостеприимно угощал меня, заметив, что
взгляд мой не безумен и речь не бессвязна. Когда мы остались одни, он
попросил меня рассказать о моих приключениях и сообщить, какие
обстоятельства бросили меня в этом чудовищном деревянном сундуке на волю
ветра и волн. Он сказал, что около полудня заметил его в зрительную трубу и
сначала принял его за парус. Так как курс капитана лежал недалеко, то он
решил к нему направиться в надежде купить немного сухарей, в которых у него
чувствовался недостаток. Подойдя ближе и убедившись в своей ошибке, он
послал шлюпку узнать, в чем дело. Матросы в испуге воротились назад,
клятвенно уверяя, что видели плавучий дом. Посмеявшись над их глупостью,
капитан сам спустился в шлюпку, приказав матросам взять с собою два прочных
каната. Так как море было спокойно, то он несколько раз объехал вокруг ящика
и заметил в нем окна с железными решетками. Затем он обнаружил две скобы на
одной стороне, которая была вся дощатая, без отверстий для пропуска света.
Капитан приказал подплыть к этой стороне и, привязав канат к одной скобе,
велел матросам тащить мой сундук (как он его называл) на буксире к кораблю.
Когда его притащили, капитан приказал привязать другой канат к кольцу,
прикрепленному на крыше, и на блоках поднять ящик; но, несмотря на участие
всей команды, меня удалось поднять только на два или на три фута. Капитан
сказал, что они видели мою палку с платком, просунутую в дыру, и решили, что
в ящике заключены какие-то несчастные. Я спросил капитана, не видел ли он
или кто-нибудь из экипажа на небе громадных птиц, перед тем как меня
заметили с корабля. На это он ответил, что когда он обсуждал событие с
матросами во время моего сна, то один из матросов сообщил, что видел трех
орлов, летевших по направлению к северу, но они не показались ему больше
обыкновенных; последнее обстоятельство, я полагаю, объясняется большой
высотой, на которой летели птицы. Капитан не мог понять, почему я задаю
такой вопрос. Затем я спросил его, далеко ли мы находимся от земли. На это
он ответил, что, по самым точным вычислениям, мы находимся от берега на
расстоянии не менее ста лиг. Я сказал капитану, что он больше чем на
половину ошибается, так как я упал в море спустя каких-нибудь два часа,
после того как покинул страну, в которой жил. После моего замечания капитан
снова стал думать, что мозги мои не в порядке, на что он мне намекнул и
посоветовал отправиться спать в каюту, которая для меня приготовлена. Я
уверил капитана, что благодаря его любезному приему и прекрасному обществу я
совершенно восстановил свои силы и что ум мой ясен как никогда. Тогда он
принял серьезный вид и, попросив позволения говорить со мной откровенно,
спросил, не повредился ли мой рассудок оттого, что на совести у меня лежит
тяжкое преступление, в наказание за которое я и был посажен, по повелению
какого-нибудь государя, в этот сундук: ведь существует же в некоторых
странах обычай сажать больших преступников без пищи в дырявые суда и пускать
эти суда в море[*]; хотя он очень бранит себя за то, что принял на корабль
такого преступника, однако дает слово доставить меня в целости в первый же
порт. Он добавил, что подозрения его сильно укрепили нелепости, которые я
говорил сначала матросам, а потом и ему по поводу моей комнаты, или
сундука, мои беспокойные взгляды и странное поведение за ужином.
Я просил капитана терпеливо выслушать рассказ о моих приключениях,
которые я добросовестно изложил, начиная с последнего отъезда из Англии и до
той минуты, когда он заметил мой ящик. И так как истина всегда находит
доступ в рассудительный ум, то этот достойный и почтенный джентльмен,
обладавший большим здравым смыслом и не лишенный образования, был скоро
убежден в моей искренности и правдивости. Однако, желая еще более
подтвердить все сказанное мною, я попросил капитана приказать принести мой
комод, ключ от которого был у меня в кармане (ибо он уже сообщил мне, каким
образом матросы распорядились с моей комнатой). Я открыл комод в присутствии
капитана и показал ему небольшую коллекцию редкостей, собранных мною в
стране, которую я покинул таким странным образом. Там был гребень, который
я смастерил из волос королевской бороды, и другой, сделанный из того же
материала, но вместо дерева на его спинку я употребил обрезок ногтя с
большого пальца ее величества. Там была коллекция иголок и булавок длиною от
фута до полуярда; несколько вычесок из волос королевы; золотое кольцо,
которое королева однажды любезно подарила, сняв его с мизинца и надев мне
на шею как ожерелье. Я просил капитана принять кольцо в благодарность за
оказанные им мне услуги, но он наотрез отказался. Я показал ему также
мозоль, которую собственными руками срезал с пальца на ноге одной фрейлины;
эта мозоль, величиною с кентское яблоко, была так тверда, что по возвращении
в Англию я вырезал из нее кубок и оправил в серебро. Наконец, я попросил его
рассмотреть штаны из мышиной кожи, которые были тогда на мне.
Я едва убедил капитана принять от меня в подарок хотя бы зуб одного
лакея, заметив, что он с большим любопытством рассматривает этот зуб,
видимо, очень поразивший его воображение. Капитан принял подарок с
благодарностью, которой не заслуживала такая безделица. Зуб этот по ошибке
был выдернут неопытным хирургом у одного из лакеев Глюмдальклич, страдавшего
зубной болью, но оказался совершенно здоровым. Вычистив его, я спрятал как
диковину себе в комод. Он был около фута в длину и четыре дюйма в диаметре.
Капитан остался очень доволен моим безыскусственным рассказом и выразил
надежду, что по возвращении в Англию я окажу услугу всему свету, изложив его
на бумаге и сделав достоянием гласности. На это я ответил, что, по моему
мнению, книжный рынок и без того перегружен книга ми путешествий; что в
настоящее время нет ничего, что показалось бы нашему читателю
необыкновенным, и это заставляет меня подозревать, что многие авторы менее
заботятся об истине, чем об удовлетворении своего тщеславия и своей корысти,
и ищут только развлечь невежественных читателей; что моя история будет
повествовать только о самых обыкновенных событиях и читатель не найдет в ней
красочных описаний диковинных растений, деревьев, птиц и животных или же
варварских обычаев и идолопоклонства дикарей, которыми так изобилуют многие
путешествия. Во всяком случае, я поблагодарил капитана за его доброе мнение
и обещал подумать об этом.
Капитан очень удивлялся, почему я так громко говорю, и спросил меня, не
были ли туги на ухо король или королева той страны, где я жил. Я ответил,
что это следствие привычки, приобретенной за последние два года, и что меня,
в свою очередь, удивляют голоса капитана и всего экипажа, которые мне
кажутся шепотом, хотя я слышу их совершенно ясно. Чтобы разговаривать с
моими великанами, необходимо было говорить так, как говорят на улице с
человеком, стоящим на вершине колокольни, за исключением тех случаев,
когда меня ставили на стол или брали на руки. Я сообщил ему также и мое
другое наблюдение: когда я вошел на корабль и вокруг собрались все матросы,
они показались мне самыми ничтожными по своим размерам существами, каких
только я когда-либо видел. И в самом деле, с тех пор, как судьба забросила
меня во владения этого короля, глаза мои до того привыкли к предметам
чудовищной величины, что я не мог смотреть на себя в зеркало, так как
сравнение порождало во мне очень неприятные мысли о моем ничтожестве. Тогда
капитан сказал, что, наблюдая меня за ужином, он заметил, что я с большим
удивлением рассматриваю каждый предмет и часто делаю над собой усилие, чтобы
не рассмеяться; не зная, чем объяснить такую странность, он приписал ее
расстройству моего рассудка. Я ответил, что его наблюдения совершенно
правильны, но мог ли я держать себя иначе при виде блюда величиною в три
пенса, свиного окорока, который можно было съесть в один прием, при виде
чашки, напоминавшей скорлупу ореха, — и я описал ему путем таких же
сравнений всю обстановку и все припасы. И хотя королева снабдила меня всем
необходимым, когда я состоял на ее службе, тем не менее мои представления
всегда были в соответствии с тем, что я видел кругом, причем я так же
закрывал глаза на свои ничтожные размеры, как люди закрывают их на свои
недостатки. Капитан отлично понял мою шутку и весело ответил мне старой
английской поговоркой, что у меня глаза больше желудка, так как он не
заметил у меня большого аппетита, несмотря на то что я постился в течение
целого дня. И, продолжая смеяться, заявил, что заплатил бы сто фунтов за
удовольствие посмотреть на мою комнату в клюве орла и в то время, как она
падала в море со страшной высоты; эта поистине удивительная картина достойна
описания в назидание грядущим поколениям. При этом сравнение с Фаэтоном было
настолько очевидно, что он не мог удержаться, чтобы не применить его ко мне,
хотя я не был особенно польщен им[*].
Побывав в Тонкине, капитан на обратном пути в Англию занесен был на
северо-восток к 44° северной широты и 145° долготы. Но так как спустя два
дня после того, как я был взят на борт, мы встретили пассатный ветер, то
долго шли к югу и, миновав Новую Голландию, взяли курс на ЗЮЗ, потом на ЮЮЗ,
пока не обогнули мыс Доброй Надежды. Наше плавание было очень счастливо, но
я не буду утомлять читателя его описанием. Раз или два капитан заходил в
порты запастись провизией и свежей водой, но я ни разу не сходил с корабля
до самого прибытия в Даунс, что произошло 5 июня 1706 года, то есть спустя
девять месяцев после моего освобождения. Я предложил капитану в обеспечение
платы за мой переезд все, что у меня было, но он не согласился взять ни
одного фартинга. Мы дружески расстались, и я взял с него слово навестить
меня в Редрифе. Затем я нанял лошадь и проводника за пять шиллингов,
взятых в долг у капитана.
Наблюдая по дороге ничтожные размеры деревьев, домов, людей и домашнего
скота, я все думал, что нахожусь в Лилипутии. Я боялся раздавить
встречавшихся на пути прохожих и часто громко кричал, чтобы они
посторонились; такая грубость с моей стороны привела к тому, что мне раз или
два чуть не раскроили череп.
Когда я пришел домой, куда принужден был спрашивать дорогу, и один из
слуг отворил мне двери, я на пороге нагнулся (как гусь под воротами), чтобы
не удариться головой о притолоку. Жена прибежала обнять меня, но я
наклонился ниже ее колен, полагая, что иначе ей не достать моего лица. Дочь
стала на колени, желая попросить у меня благословения, но я не увидел ее,
пока она не поднялась, настолько я привык задирать голову и направлять глаза
на высоту шестидесяти футов; затем я сделал попытку поднять ее одной рукой
за талию. На слуг и на одного или двух находившихся в доме друзей я смотрел
сверху вниз, как смотрит великан на пигмеев. Я заметил жене, что они, верно,
вели слишком экономную жизнь, так как обе вместе с дочерью заморили себя и
обратились в ничто. Короче сказать, я держал себя столь необъяснимым
образом, что все составили обо мне то же мнение, какое составил капитан,
увидя меня впервые, то есть решили, что я сошел с ума. Я упоминаю здесь об
этом только для того, чтобы показать, как велика сила привычки и
предубеждения.
Скоро все недоразумения между мной, семьей и друзьями уладились, но жена торжественно заявила, что больше я никогда не увижу моря. Однако же моя злая судьба распорядилась иначе, и даже жена не могла удержать меня, как скоро узнает об этом читатель. Этим я оканчиваю вторую часть моих злосчастных путешествий.
© «Онлайн-Читать.РФ», 2017-2026. Произведения русской и зарубежной классической литературы бесплатно, полностью и без регистрации.
Обратная связь