Рассказ.
I.
У приискового сторожа Лапшина были два настроения: или он радовался, предаваясь каким-нибудь несбыточным мечтам, или злился и ругал все и всех решительно без всякого основания. Сегодня, накануне Рождества, Лапшин находился в хорошем настроении и, сидя у огонька, повторял с само — Нет, брат, без Лазаря Лапшина никак то есть невозможно... Хе-хе!.. Уж ты как ни хитри, как ни бросайся из стороны в сторону, — шалишь, все равно упрешься в Лазаря Лапшина, Вот и теперь: все с прииска ушли да уехали, а Лапшин тут. В земле-то, может, не одна сотня пудов золота лежит, богатство, а караулит один Лапшин! Не тронь — Лапшин здесь!.. Так, Бузыкай?
— Якши...[*] — равнодушно соглашался Бузыкай, семилетний башкиренок в засаленной тюбютейке[*] и длинной рубахе.
— То-то якши. Куда бы ты делся, кабы не Лазарь Лапшин?
— Кунчал башка... Вся деревня Муслимова кунчал, Бузыкай оставал один...
— Замерз бы где-нибудь на дороге... Слышишь, какая пурга на дворе разыгрывается? Это с Уйташа дохнуло ветром... Вот ты и замерз бы. А то с голоду подох бы...
— Ай-я-яй!.. — как-то завыл Бузыкай, точно голодный волчонок, прищурив свои горячие, темные глаза.
— Ну, а теперь, значит, сидишь в тепле... и всякое прочее. Вся Муслимова вымерла у меня на глазах. Работать не любят башкиры, ну, и мрут, как мухи. Дворов с пятнадцать было, а сейчас хоть шаром покати.
Этот разговор происходил в приисковой сторожке, около топившегося чувала. Чувал — башкирский камин, кое-как слепленный из камня дикаря и глины. Такой чувал дает тепло только во время топки, потому что прямая труба без вьюшек не в состоянии задержать улетучивающейся теплоты. В сторожке, кроме нар, не было никакой обстановки. По зимам здесь было ужасно холодно, но сейчас Лапшин с утра до ночи нещадно палил хозяйские дрова, которые воровал из поленниц у приисковой паровой машины. Он рассуждал так: машине-то все равно ни тепло, ни холодно, а он все-таки погреется. Лапшин был ленив, как башкир, и никак не мог собраться переделать чувал на русскую печь, которая держит тепло вот как. Прошатавшись по промыслам в южной Башкирии почти всю жизнь, Лапшин порядочно обашкирился и, главным образом, усвоил себе беспросветную башкирскую лень. Лето и зиму он ходил в азяме (широкий халат из верблюжины), на голове носил меховой малахай, любил по-лакомиться маханиной (вареное жеребячье мясо), салмой (лапша с лошадиным мясом), а кумыс пил до одурения. Сейчас, по случаю наступивших праздников, он слегка был под хмельком и поэтому, вероятно, испытывал хорошее настроение духа.
— Ничего ты не понимаешь, Бузыкайка! — говорил он, подкладывая в чувал несколько поленьев. — Вот как есть — ничего!..
— Все понимаю, — серьезно отвечал башкиренок. — Я всегда голодал... да... Вся Муслимова кунчала с голода... Все понимаю...
В тоне голоса маленького башкиренка чувствовалась уверенность взрослого человека, и Лапшин только покачал головой. Действительно, голод не тетка и вот как выучит, да только не башкир. Старик уже видел Бузыкая взрослым башкиром, когда он будет воровать лошадей, шататься с одного прииска на другой, обманывать и ничего не делать. Уж такой народец уродился, с которым ничего не поделаешь...
— Вот ты все знаешь, Бузыкайка, — говорил Лапшин, начиная сердиться, — да... А кто открыл жилу на Кумышаке? Вот то-то и есть... Одиннадцать пудиков добыто золота на Кумышаке. Не золото из кварца толкли, а кварц из золота. Прямо в ручных ступках толкли... Лазарь Лапшин обыскал Кумышак-то у вас же, башкиришек. Слухи о Кумышаке ходили давно, а Лапшин и накрыл. Четвертной билет награды получил, а хозяева заработали близко двух тыщ. Ну, а мне наплевать!.. А кто россыпь в Тумаях обыскал? Опять Лапшин... Да всего и не пересчитаешь. Кто конокрадов ловил? Кто вытащил из разреза покойного Ивана Павлыча, когда он спьяну чуть не утонул?
Оказалось, что на южном Урале не было такого дела, в котором Лапшин не принимал бы самого живого участия. Конечно, он беден, а почему? Очень просто: не умел воровать вовремя. Другие все и расхватали. Есть и такие добрые люди, которые не любят, где плохо лежит. Даже вполне достаточно, особенно по промыслам. Теперь вот немцы начали орудовать. Раньше все свои, русачки, а сейчас «немец» объявился.
— И ловок этот самый немец, — повторял Лапшин, крутя головой. — Ах, как ловок... Уж этот найдет, этот обыщет со дна моря. Живал я у них, нагляделся достаточно на ихние порядки. Небойсь, иголка не потеряется... Чистенько орудуют!..
Прислушавшись, Лапшин прибавил:
— Слышишь, Бузыкайка? Это англичанин Каль с Талой жарит. Колокольцы у него большие, поповские, далеко слышно. Уж я знаю его повадку: завсегда выедет первым. Это он в гости в Мияс катит. Обязательно... Там тоже англичанин Брейд живет. Ну, ром будут пить... Уж я их знаю. Из часу в час ведут линию, и в прошлом году об эту же пору ехал. Аккуратные дьяволы!.. Сейчас-то часов этак семь вечера будет, не больше. Лошади отличные, ну, к полночи на месте будет. А через полчаса ровнешенько за ним поедет немец Карла Карлыч... Тоже аккура-атный барин. Этому совсем близко. До
Мухояра-то всего верстов с пятнадцать, не больше. Там живет тоже немец, ну, пиво будут всю ночь пить. Последним выедет француз Иван Яковлич. Это так, как в башку ему взбредет. Только и нарродец!.. Живал я у них и все порядки достаточно вызнал. Каль — главный управляющий, Иван Яковлич — механик, Карла Карлыч — бухгалтер. И какие хитрые черти: в будни, когда работа, чуть не целуются, потому время дорого, а в праздники постоянно ссорятся, потому как время свободное. Некогда, вишь, в будни-то, а в праздник — лафа, ссорься, сколько угодно. Завтра праздник, а они до самого конца довели работу, пока отдали на машине свисток. Наши, русские, уж за два дни бросили все, потому как баня и прочее. Потому, значит, православные и понимают, что и другим надо отдых дать. Покойничек Иван Павлыч, так тот, бывало, за пять ден народ-то распустит. Да... Да и мой хозяин вот уж третий день, как пошабашил... Эге, Бузыкайка, слышишь? Динь-динь... Это немец тащится. Англичанин на тройке, а этот на паре. У англичанина два поповских колокольца, а этот — с одним, да и тот маленький, не больше кабацкого стаканчика.
А пурга все разыгрывалась. Сквозь вой ветра звон поддужного колокольчика доносился урывками, точно ему захватывало дух. Потом все сразу замерло.
— Проехал немец, — решил Лапшин, поправляя дрова в чувале. — Он и едет, так точно крадется. Теперь будем француза ждать... Этот гусем любит гонять, потому как способнее по нашим степным дорогам.
Бузыкайка сидел по-башкирски на корточках и смотрел на огонь в чувале. Трудно было сказать, о чем он думал. Вернее сказать, — ни о чем. Русские праздники он любил, потому что наедался до отвала. Потом Лапшин, выпивши, делался добрее. Мальчик вспоминал свою вымершую с голода деревню, родных, вдову-мать, — отца он не помнил. В тон этим грустным воспоминаниям грозно выла разыгрывавшаяся горная буря, которая заметала теперь заброшенное пепелище Муслимово саженным снегом. Лапшин время от времени прислушивался к порывам ветра и крутил головой.
— А, ведь, дело не ладно, Бузыкайка... совсем даже нехорошо. Вон как крутит.
Прислушавшись, Лапшин вдруг встрепенулся.
— Бузыкайка, слышишь: ведь это Иван Яковлич с фалетуром (с форейтором) запаливает.
Мальчик прислушался чутким башкирским ухом и проговорил:
— Абдулка воет...
Действительно, сквозь порывы ветра можно было расслышать подвыванье Абдулки, напоминавшее настоящий волчий вой.
— Ох, не ладно, Бузыкайка!.. Заметет их пурга всех.
Лапшин выскочил из сторожки, как был, в одной рубахе и без шапки. Дорога была в двух шагах, но ее уже замело. Абдулкин вой приближался, хотя в живой стене двигавшегося снега и трудно было что-нибудь рассмотреть, пока не высунулась почти вплоть голова передней лошади.
— Абдулка, стой!!. — отчаянно закричал Лапшин, размахивая руками, но ослепленный снегом, Абдулка ничего не видел и завыл как раз в эту минуту.
Легкая кошевка с Иваном Яковлевичем исчезла в крутившемся снежном облаке, как привидение.
— Ох, не ладно!.. — ахнул Лапшин. — Заметет всех пурга. Да не отчаянный ли Абдулка, прямо на верную смерть гонит... Так на лошади и околеет. И Иван Яковлевич тоже отчаянный...
Вернувшись в сторожку, Лапшин начал соображать, как бы помочь «немцам». Ясно было одно, что так дела оставить нельзя: зараз все «немцы» замерзнут... А главное, ждать было некогда. Каждая минута дорога. Надев азям и киргизский малахай, Лапшин побежал на улицу и сейчас же вернулся с железным продырявленным треножником, на котором горело в студеную пору смолье, т.-е. смолевые щепы от старых сосен, чтобы рабочие могли погреть коченевшие от холода руки. Наложив его дровами и прибавив смолья, лучины и соломы, Лапшин потащил треножник на крышу и привязал его веревкой прямо над трубой. Скоро над сторож-кой затлелось слабое пламя, которое потом разгорелось в костер.
— Вот так, — хвалил Лапшин самого себя за сообразительность. — Молодец, Лапшин! В самый раз механику удумал... Ай да, Лапшин!..
В следующую минуту он побежал к приисковой конторе, где висел медный колокол, и принялся неистово звонить.
— Умница, Лапшин! — хвалил он себя, прислушиваясь к звону. — Эге, никак Карла выворачивается...
Только привычное ухо Лапшина могло различить сквозь вой бури замиравшие трели поддужного колокольчика.
— Он, он! — обрадовался Лапшин. —
Учуял, хитрый немец...
II.
Действительно, первым вернулся немец. Еще издали слышно было, как он бранился.
— Доннер-веттер! О, швамдрюбер!..
— Пожалуйте, Карла Карлыч... Милости просим! — приглашал Лапшин, помогая толстому немцу вылезти из кошевки.
— Погоди, у меня тут еще человек есть, — предупреждал немец, осторожно вынимая из кошевки спавшую девочку лет семи, завернутую в меховое одеяло. — О, доннер-веттер...
Когда в сторожке спавшую девочку освободили от одеяла, она хотела заплакать, потому что только теперь почувствовала холод. Карл Карлыч (он был совсем не Карл Карлыч, а Фридрих Эрнитц, но на промыслах всех немцев рабочие называют «Карлами») ползал на коленях около своей любимицы и дыханием старался согреть покрасневшие от холода ручонки. Он сейчас только понял, какой опасности подвергался, и чуть не заплакал. Поднявшись, он обнял Лапшина и поцеловал.
— Спасибо, спасибо! — бормотал он, сдер-живая слезы, — А там еще есть дети... О, какой безумец наш Жан-Жак! Он меня обогнал, я ему кричал... У него мальчик... оба замерзнут... Надо поддерживать огонь... Я буду звонить, а ты жги свой огонь. Ритуша, ты побудь здесь... Вот и мальчик, поиграй с ним. Да, я буду звонить, швамдрюбер...
— И у Каля тоже мальчонко, — соображал Лапшин. — Он его везде за собой таскает...
— Да, да, Чарли... настоящий англичанин. Рита, посмотри, какай милый башкиренок. Тебя как зовут? Бузыкай?.. Очень хорошо. Рита, ты поиграй с ним, а мы будем много работать...
Опять загудел колокол, напрасно стараясь заглушить неистовый рев бури. Немец дергал веревку и думал о том, какой сумасшедший человек Жан-Жак. Да, настоящий безумец!.. Мчится, сломя голову, без всякой дороги. Впрочем, все французы сумасшедшие. И Каль тоже хорош, — надо, видите ли, показать свой характер. Раз выехал, так надо ехать. С одной стороны — французское безумие, с другой — безграничное английское упрямство.
— Оба сумасшедшие, доннер-веттер! — вслух решил Карл Карлыч, налегая на веревку.
Над сторожкой костер горел с особенной силой, рассыпая кругом снопы искр. На далеком расстоянии, конечно, огня нельзя было рассмотреть, но, ведь, можно замерзнуть в такую волчью ночь в двух шагах от жилья.
Дети, оставшияся в сторожке, сначала молчали. Бузыкай смотрел на немочку в капоре и улыбался, показывая свои ослепительно белые зубы; Рита смотрела на него и тоже улыбалась. Потом она подошла к чувалу и присела на корточки, как сделал Бузыкай
— Ты чему смеешься? — спросила она.
— Шайтан играет... — ответил Бузыкай, кивая головой на дверь. — У, какой большой шайтан!.. А Бузыкай сидит у огня... Бузыкай сегодня будет много есть.
Потом Рита согрелась, сняла с себя шубку и предложила Бузыкаю поиграть в пятнашки. Среди этих занятий детей застал появившийся в дверях Иван Яковлевич, занесенный весь снегом и с какими-то ледяными сосульками вместо усов. За ним Лапшин нес плакавшего мальчика. Это был восьмилетний француз Жан, у которого от холода окоченели руки и ноги.
Прибежал Карл Карлыч, и, ощупывая мальчика, спрашивал:
— Жив? Ну, слава Богу...
Иван Яковлевич от мороза и страха некоторое время не мог произнести ни одного слова, а только уже потом спросил:
— Вы-то как сюда попали, герр Эрнитц?
— А так же, как и вы, monsieur Сегаль... Чуть не замерз.
Против общепринятого понятия, что все немцы белокуры, а французы брюнеты, — Эрнитц был брюнет, а Сегаль белокурый, с рыжими усиками. Конечно, приятно спастись от смерти в открытом поле; но Сегаль и Эрнитц почувствовали, что как будто им лучше было бы и не встречаться именно сегодня. Впрочем, они немного успокоились, вспомнив о мистере Каль.
— Совершенно сумасшедший англичанин, — заметил Сегаль, разминая руки и ноги своему хныкавшему от боли .Жану. — Разве . можно пускаться в такую погоду ночью!
— О, совершенно сумасшедший, как все англичане, — согласился очень охотно Эрнитц. — Они думают, что главное достоинство в человеке — это упрямство.
— Прибавьте, что он не имел никакого права рисковать жизнью своего ребенка.
— Совершенно не имел права...
Они забыли, что делали то же самое, в чем обвиняли упрямого англичанина. Маленький Жан, белокурый, худенький мальчик, не стал больше плакать только потому, что тут была «девчонка», которая смотрела на него большими, темными гла-зами с таким участием.
— Это пройдет, Жан, — проговорила она тоном большой женщины. — Сначала больно, а потом ничего. Только не следует подходить сразу к огню, а то будет ревматизм. Так говорит папа, а папа все знает.
— И мой папа тоже все знает, — с гордостью ответил Жан, растирая онемевшие от холода колени.
— Ну, я пойду на свой пост, — спохватился Эрнитц. — Надо звонить, а то этот сумасшедший непременно замерзнет... Конечно, он самый неприятный человек, а все-таки жаль, когда и неприятный человек замерзнет. Мне лично, по крайней мере, это очень не нравится...
— И мне тоже, представьте, не особенно, — ответил Сегаль. — Вы устали... Теперь и я могу заменить вас.
— Нет, уж я!..
Они немного поспорили и чуть-чуть обиделись; но Карл Карлыч вовремя успел выйти. Колокол опять загудел, а Сегаль думал.
«Этакий упрямый немецкий осел... Ну, и пусть мерзнет, если нравится».
В доказательство последней мысли он вышел сейчас же на улицу и принялся звонить вместе с немцем. Карл Карлыч опять рассердился. Что они, как два дурака, уцепились за одну веревку? Ах, ка-кой безумный француз!..
— Monsieur Сегаль, вы здесь звоните, а я полезу на крышу, — предложил он.
— Очень хорошо, герр Эрнитц. Я позвоню и один... Этот сумасшедший Каль непременно замерзнет.
Когда толстяк Эрнитц полез на крышу, m-r Сегаль пожелал ему скатиться вниз головой.
Рита и Жан согрелись и принялись играть с Бузыкаем.
— Я буду охотник, — предлагал Жан. — Бузыкай, ты будешь медвежонком...
— Нет, пусть он будет медведем, Жан, — сказала Рита. — Я буду красной шапочкой, а вы, Жан, бабушкой.
Жан ни за что не хотел быть бабушкой. Игра не состоялась. Решили играть в краски, но и тут вышло маленькое несогласие. Рита хотела быть непременно белой краской.
— У вас черные волосы, какая же вы белая краска? — спросил Жан.
— Ну, я буду розовая...
Дверь распахнулась, и в сторожку вошел Каль. Он нес на спине своего Чарли. Лошади выбились из сил, и он целую версту прошел пешком, неся на спине сына. Чарли очень замерз, но молчал. У него побелели щеки от мороза, и отец долго оттирал их мехом своей шапки. А колокол продолжал звонить, костер горел на крыше сторожки, а неблагодарный англичанин думал вслух:
— Чего эти нелепые люди тревожатся? Не правда ли, Чарли?
— O, yes[*], — тоном большого ответил Чарли. — У них невоспитанный характер...
Мистер Каль был типичный англичанин — высокий, костлявый, тощий, с длинным худощавым лицом и рыжими баками. Чарли походил на отца, и его серые глаза смотрели не по-детски, хотя на вид ему нельзя было дать больше семи лет. Подумав немного, Чарли проговорил:
— Интересное путешествие могли сделать, папа.. Нам помешали эти взбалмошные люди.
— О, уев, — ответил мистер Каль.
Как предсказывал m-r Сегаль, герр Эрнитц, действительно, благодаря какому-то неосторожному движению, кубарем скатился с крыши прямо в снег. Он едва выкарабкался, чувствуя, как снег ему на-бился за воротник.
— Доннер-веттер! — сказал герр Эрнитц, направляясь в сторожку. — Проклятый англичанин, наверно, замерз, благодаря своему упрямству, и мы только напрасно тратим дрова...
Можно представить себе его удивление, когда он в сторожке увидел сначала Чарли, а потом — мистера Каль, который преспокойнейшим образом лежал на нарах и курил свою коротенькую английскую трубочку.
Герр Эрнитц мог проговорить всего одно слово:
— Швамдрюбер!!.
Мистер Каль не удостоил ответом и продолжал курить.
— Мистер Каль, для кого же мы звонили в колокол и жгли дрова на крыше? — спрашивал герр Эрнитц.
Мистер Каль продолжал молчать.
— Мистер Каль, как вы думаете, приятно падать с крыши вниз головой прямо в снег?
Мистер Каль, не вынимая трубки изо рта, едва процедил сквозь зубы:
— О вкусах не спорят, герр Эрнитц... Значит, вам нравилось звонить в колокол и падать с крыши.
— Но, ведь, мы для вас же старались!
— Я вас об этом не просил...
Заглянув в сторожку, Лапшин, продрогший на крыши до костей, увидев англичанина, просто обомлел. Он побежал к т-г Сегалю, продолжавшему трезвонить, и сообщил с величайшим негодованием:
— Ведь деревянный-то чорт выворотился, мусью... Растянулся на нарах и хоть бы что.
M-r Сегаль тоже возмутился. У него окоченели руки, но он считал своим долгом оставаться на посту. Да, каждый француз знает свои обязанности... — «Ах, негодяй, — подумал т-г Сегаль, потирая окоченевшие руки. — Так может сделать только англичанин... Проклятый эгоист!»
Когда все собрались в сторожке, наступило самое неловкое молчание. M-r Сегаль решительно не желал замечать присутствия мистера Каль, хотя ему очень хотелось плюнуть на проклятого англичанина.
Колокол замолк, костер на сторожке был потушен. Лапшин успел на отдохнувших немцевых лошадях съездить к месту, где завязла тройка мистера Каль, и помог вытащить экипаж из снега. В казарме для рабочих была затоплена большая русская печь. Устроив все дела, Лапшин предложил господам перейти в казарму, потому что там будет просторнее.
— Зачем мы туда пойдем? — удивился мистер Каль. — Нам и здесь хорошо.
Остальные тоже согласились.
— Этакой деревянный чорт! — обругал Лапшин еще раз упрямого англичанина. — Для них же вот как стараюсь... И всю тройку Каль зарезал бы, да и сам околел бы в снегу, ежели бы не я, а он даже спасибо не сказал. Замерз, видно, язык-то!..
III.
Карл Карлыч сидел у чувала и страдал, потому что Рита сегодня не «получит елки». Это было ужасно обидно аккуратному немецкому сердцу. Проклятая русская зима нарушила всякий порядок. Но в минуту полного отчаяния его выручил Лапшин. Старик подкрался к немцу и и шепнул на ухо:
— Карла Карлыч, а мы устроим ребяткам елку, в лучшем виде... Я, ведь, знаю ваши порядки.
— Да здесь елки на десять верст кругом не найдешь.
— А у нас одна растет елочка, у конторы. Совсем зря растет...
— А, это другое дело.
Они пошли вместе. Лапшин захватил с собой лопату и принялся окапывать небольшую елочку, занесенную снегом до половины. Карл Карлыч дождался конца работы и сам срубил елочку, оказавшуюся очень хорошенькой.
Когда Карл Карлыч внес ее в сторожку, дети завизжали от восторга.
— Елка!.. елка!..
Один Бузыкай ничего не понимал и только удивлялся, чему радуются другие. Разве елку едят? Лапшин хотел сделать для елки крестовику, чтобы она стояла, как следует стоять елке, но это заняло бы много времени, и елку попросту воткнули в широкую половую щель. Потом привязаны были к елке свечи, а наверху елки появилась деревянная звезда, которую Лапшин смастерил из лучинок бересты и коры. Вообще, получилась самая необык-новенная елка, и даже Бузыкай заметил:
— Якши!..
Рита радовалась больше всех и прыгала кругом елки, как дикая козочка.
— Папа, ведь, это самая, самая настоящая елка, — шептала она отцу, вся розовая от волнения. — Совсем не нужно бумажных фонариков, золоченых орехов и золотых звезд... Ах, как хорошо!.. И в сторожке так хорошо, гораздо лучше, чем в нашей квартире...
Мальчики отнеслись к елке сначала немного скептически, а потом вынуждены были согласиться с Ритой, что это именно настоящая елка. Жана смущало только одно, как успел святочный старик догнать их с елкой[*].
— Он добрый, — объясняла Рита. — Ах, какой добрый старичок!..
Детские руки сплелись сами собой, и около елки образовалось живое кольцо. Когда дети пошли кругом елки хороводом, мистер Каль вскочил с нар, бросил свою трубку и вошел в эту детскую цепь. Его примеру последовали сейчас же герр Эрнитц и monsieur Сегаль. Образовался большой круг, который двигался около елки, как на каком-нибудь параде. Потом мистер Каль неожиданно для всех запел какой-то святочный гимн. Голос у мистера Каль был, нужно отдать справедливость, очень скверный, да и пел он тоже не особенно хорошо, но все слушали его с удовольствием. Рита смотрела прямо ему в лицо и удивлялась, что этот мистер Каль, которого папа так часто бранит, совсем добрый человек. Она сообщила шопотом свою мысль Жану, который посмотрел на мистера Каль и согласился с ней.
— Да, совсем добрый!..
Потом пел святочный гимн monsieur Сегаль, потом — герр Эрнитц, а потом запели все хором, большие и маленькие. Хор вышел нестройный, но всем хотелось быть добрыми, и все пели. Скверно было то, что мистер Каль старался быть добрым больше всех, и его скрипучий козлиный голос, — точно затворяли и отворяли заржавевшую дверь, — покрывал все остальные голоса. Мистер Каль закрывал глаза, как делает поющий соловей, и раскрывал так широко рот, точно хотел проглотить всех. Маленький Бузыкай ничего не понимал по-английски, но раскрывал рот так же, как и мистер Каль, потом улыбался и говорил, толкая Риту локтем:
— Якши... бик якши!..[*].
А мистер Каль, полузакрыв глаза и широко вытянув руки, продолжал петь о счастьи трудящихся, о счастьи добрых и сильных. Он пел о том далеком будущем, когда не будет ни немцев, ни французов, ни англичан, ни русских, а будут просто люди. Да, люди честные, трудящиеся, энергичные, умные и все добрые, потому что они будут одинаково сильными. Мистер Каль пел о том времени, когда не будет угнетенных, когда свет знания осияет немеркнущими лучами теперешния пустыни, непроходимые леса и болота, когда счастье будет заключаться только в том, чтобы делать счастливыми других.
Лазарь Лапшин стоял у чувала, заложив руки за спину, и про себя объяснял, что англичанин поет что-то «божественное». Потом он увидел, как мистер Каль схватил Риту, поднял ее на воздух, как перышко, и со слезами на глазах проговорил:
— Первая женщина называлась Евой, и Ева по-еврейски значит — жизнь. Среди нас ты одна женщина, маленькая немецкая женщина, и дай Бог, чтобы твои чудные, светлые, чистые глазки увидали хоть частицу того лучшего будущего, до которого мы, старики, не доживем.
Потом мистер Каль поднял на руки и расцеловал заоравшего со страха Бузыкая.
Святочный старик смотрел в занесенное снегом оконце сторожки и улыбался. Это был счастливый святочный вечер, и мистер Каль был добрым.
© «Онлайн-Читать.РФ», 2017-2026. Произведения русской и зарубежной классической литературы бесплатно, полностью и без регистрации.
Обратная связь