Воина с Пруссией и кончина императрицы от 1756 до 1762 года

Слава короля Фри­дриха и храб­рость, кото­рой все­гда отли­ча­лось вой­ско, нахо­див­ше­еся под его коман­до­ва­нием, пред­став­ляли много опас­но­стей для вся­кого народа, начи­нав­шего с ним войну, и поэтому Ели­за­вета Пет­ровна, отправ­ляя в Прус­сию свое вой­ско, долго раз­мыш­ляла о том, кому пору­чить коман­до­ва­ние им. Выбор был тем труд­нее, что двое из ее опыт­ней­ших пол­ко­вод­цев, граф Румян­цев и фельд­мар­шал Ласси, за несколько лет перед этим скон­ча­лись. Между тем в 1755 году четыре новые гене­рала удо­сто­и­лись полу­че­ния зва­ния фельд­мар­ша­лов. Это были князь Тру­бец­кой, графы Раз­умов­ский, Бутур­лин и Апрак­син. Импе­ра­трица избрала послед­него, и в 1757 году война с Прус­сией нача­лась с самым счаст­ли­вым исхо­дом: 19 авгу­ста Апрак­син при деревне Грос-Егер­сдорф одер­жал бле­стя­щую победу над Прус­са­ками, о славе кото­рых так много гово­рила в то время вся Европа. Рус­ские, с вос­тор­гом услы­шав­шие об этой победе, вскоре были чрез­вы­чайно удив­лены поступ­ками фельд­мар­шала: он не только не вос­поль­зо­вался успе­хом и не погнался за бежав­шим от него непри­я­те­лем, но даже вышел из заво­е­ван­ных обла­стей Прус­сии. Ни Рус­ские, ни Прус­саки не пони­мали сна­чала, что это озна­чало, и только через неко­то­рое время узнали о при­чи­нах, из-за кото­рых Апрак­син посту­пал так странно. Вот они.

Вели­кий князь Петр Федо­ро­вич не всеми был любим при дворе: мно­гие вель­можи, несмотря на давно при­ня­тую им Гре­че­скую веру, не счи­тали его совер­шенно Рус­ским кня­зем и все еще видели в нем ино­стран­ного принца, осо­бенно в то время, когда он слиш­ком явно пока­зы­вал свое при­стра­стие ко всему, что только имело какое-нибудь отно­ше­ние к королю Фри­дриху II. Надо ска­зать моим чита­те­лям, что Петр Федо­ро­вич чув­ство­вал такое чрез­вы­чай­ное ува­же­ние к досто­ин­ствам этого госу­даря, что не только вос­хи­щался каж­дым его поступ­ком, но даже открыто гово­рил о своем жела­нии под­ра­жать ему во всем. Это не могло нра­виться Рус­ским, при­вык­шим в про­дол­же­ние всего цар­ство­ва­ния Ели­за­веты Пет­ровны видеть во Фри­дрихе непри­я­теля их Отечества.

Но вели­кий князь не обра­щал вни­ма­ния на ропот недо­воль­ных, не думал даже о том, что сама импе­ра­трица больше всех нена­ви­дела Фри­дриха, и про­дол­жал своей неосто­рож­ной откро­вен­но­стью уве­ли­чи­вать число своих вра­гов. Силь­ней­шим между ними был канц­лер граф Бес­ту­жев, кото­рый настолько не любил вели­кого князя, что доно­сил на него импе­ра­трице и даже ста­рался, чтобы он был уда­лен от пре­стола. Но прежде, чем Бес­ту­жев пре­успел в своих дерз­ких наме­ре­ниях, импе­ра­трица вдруг зане­могла. Ее болезнь вскоре стала такой опас­ной, что не оста­лось ника­кой надежды на выздо­ров­ле­ние. Все при дворе были погру­жены в глу­бо­кое горе, но больше всех канц­лер. Судьба угро­жала ему не только поте­рей госу­да­рыни-бла­го­де­тель­ницы, но и гне­вом ее наслед­ника, так жестоко оскорб­лен­ного им. В то время, как он печально раз­мыш­лял о своем затруд­ни­тель­ном поло­же­нии, было полу­чено изве­стие о победе Апрак­сина при Грос-Егер­сдорфе. Апрак­син был его дру­гом и пове­рен­ным. Отправ­ля­ясь в поход, он полу­чил от канц­лера при­ка­за­ние госу­да­рыни ста­раться всеми силами побе­дить Фри­дриха. Удач­ное начало вос­хи­щало фельд­мар­шала, и потому он с радо­стью спе­шил уве­до­мить сво­его друга и покро­ви­теля о победе. Но мысли графа Бес­ту­жева были теперь совсем дру­гие: не при­ду­мав ника­кого сред­ства загла­дить свою вину перед наслед­ни­ком, он хотел по край­ней мере вос­поль­зо­ваться пер­вым слу­чаем, чтобы уго­дить ему, и в тот же день графу Апрак­сину был отправ­лен при­каз изме­нить свою пози­цию по отно­ше­нию к Фри­дриху и не только не напа­дать больше на его вла­де­ния, но даже оста­вить заво­е­ван­ные области.

Итак, милые мои чита­тели, теперь вы зна­ете при­чины, из-за кото­рых так странно дей­ство­вал Апрак­син в Прус­сии. Но как жестоко ошибся в своих рас­че­тах канц­лер! Здо­ро­вье импе­ра­трицы, про­тив ожи­да­ния всех, пошло на поправку. Ее него­до­ва­ние было чрез­вы­чайно, когда она узнала о том, что сде­лал фельд­мар­шал. Вовсе не подо­зре­вая, что в этом деле был вино­вен и канц­лер, поль­зо­вав­шийся вели­чай­шим дове­рием при дворе, госу­да­рыня сна­чала нака­зала только одного Апрак­сина, но через пол­года, когда комис­сия, про­во­див­шая след­ствие над фельд­мар­ша­лом, открыла все подроб­но­сти дела, граф Бес­ту­жев под­вергся стро­гому нака­за­нию: он был лишен всех чинов, долж­но­стей, орде­нов и сослан навсе­гда в одну из своих деревень.

Между тем место Апрак­сина в армии занял гене­рал Фер­мор. Он не имел зна­чи­тель­ных успе­хов в сра­же­ниях с Фри­дри­хом, хотя в начале сво­его вступ­ле­ния в долж­ность глав­но­ко­ман­ду­ю­щего взял город Кенигсберг и кре­пость Кистрин. Но зато при­няв­ший после него коман­до­ва­ние над Рус­скими вой­сками фельд­мар­шал граф Сал­ты­ков и началь­ник союз­ного Австрий­ского вой­ска барон Лау­дон сво­ими искус­ными рас­по­ря­же­ни­ями и храб­ро­стью довели зна­ме­ни­того короля Прус­ского до того, что в сра­же­нии при Кунер­сдорфе в июле 1759 года он, с отча­я­нием глядя на свою раз­би­тую и бегу­щую армию, вос­кли­цал: «Неужели ни одно ядро не пора­зит меня!» И говоря это, он нарочно бро­сался в самые опас­ные места, до тех пор, пока его адъ­ютанты, заме­тив Рус­ский силь­ный отряд, ска­кав­ший прямо на него, не реши­лись взять за повода лошадь его, чтобы увлечь его с поля сра­же­ния. Эта битва, где Рус­ские пока­зали самым бли­ста­тель­ным обра­зом свою храб­рость, надолго оста­ва­лась в памяти и самих Рус­ских, и Прус­са­ков и, может быть, решила бы тогда же судьбу войны, если бы Австрийцы с преж­ним жаром про­дол­жали участ­во­вать в ней; но неиз­вестно по каким при­чи­нам граф Сал­ты­ков видел в их глав­но­ко­ман­ду­ю­щем с каж­дым днем все меньше и меньше усер­дия. Может быть, это про­ис­хо­дило от неудо­воль­ствия, какое не могли не чув­ство­вать Австрийцы, видя, что во всех местах, где про­хо­дили они вме­сте с Рус­скими вой­сками, жители отда­вали пре­иму­ще­ство послед­ним не только в отно­ше­нии их славы, но даже и в отно­ше­нии того, как они посту пали с заво­е­ван­ными городами.

Напри­мер, при взя­тии в 1760 году Бер­лина все жало­ва­лись на пове­де­ние Австрий­ских сол­дат, кото­рые, несмотря на запре­ще­ние сво­его коман­ду­ю­щего, гра­били без вся­кой жало­сти несчаст­ную сто­лицу Прус­са­ков, в то время, когда Рус­ские не только отли­ча­лись вели­ко­ду­шием и под­чи­не­нием своим коман­ди­рам, но даже по просьбе Бер­лин­цев полу­чили при­ка­за­ние от сво­его фельд­мар­шала оста­но­вить свое­воль­ства союз­ни­ков. В этом слу­чае один из Рус­ских гене­ра­лов, защи­щав­ший от дерз­ких напа­де­ний Потс­дам, сохра­нил от раз­граб­ле­ния сокро­вища этого пре­крас­ного заго­род­ного дворца Прус­ских коро­лей. Зато ино­стран­ные писа­тели того вре­мени с удив­ле­нием и бла­го­дар­но­стью гово­рили, что имя вар­ва­ров Севера, кото­рым тогда еще назы­вали Рус­ских, совер­шенно неспра­вед­ливо при­пи­сы­ва­ется доб­рому и вели­ко­душ­ному народу.

Раз­но­гла­сия между Рус­ским и Австрий­ским глав­но­ко­ман­ду­ю­щими про­дол­жа­лись и тогда, когда граф Сал­ты­ков из-за своей болезни уже сдал коман­до­ва­ние армией фельд­мар­шалу графу Бутур­лину. Но этих раз­но­гла­сий не было доста­точно для победы Фри­дриха, потому что если из-за них теря­лись успехи той части союз­ного вой­ска, кото­рой рас­по­ря­жа­лись оба пред­во­ди­теля, то дру­гая его часть, состо­яв­шая из одних Рус­ских и вве­рен­ная коман­до­ва­нию графа Румян­цева, отли­ча­лась чуде­сами храб­ро­сти в Поме­ра­нии^[*], где ей пору­чено было взять кре­пость Коль­берг. Здесь-то в пер­вый раз появ­ля­ется имя зна­ме­ни­тей­шего из Рус­ских вои­нов — Суво­рова, о кото­ром вы, милые мои чита­тели, услы­шите впо­след­ствии много пре­крас­ного и необыч­ного. В это время он был еще только под­пол­ков­ни­ком, но дела его уже в пол­ной мере пока­зы­вали, какого вели­кого пол­ко­водца посы­лало Рос­сии небо.

Кре­пость Коль­берг не могла долго сопро­тив­ляться и 4 декабря 1761 года сда­лась. Рус­ские вме­сте с ней взяли 2903 плен­ных и 146 пушек. Такая важ­ная победа обе­щала им новые бле­стя­щие успехи в войне с Прус­сией, но вдруг все изме­ни­лось: в армии было полу­чено изве­стие о кон­чине импе­ра­трицы Ели­за­веты Пет­ровны и вме­сте с тем при­каз нового импе­ра­тора пре­кра­тить все воен­ные дей­ствия про­тив Прус­ского короля. 25 декабря, в день Рож­де­ства Хри­стова, госу­да­рыня скон­ча­лась от жесто­ких при­пад­ков паду­чей^[*] болезни, уси­лив­шихся с лета 1761 года. Мно­гие из совре­мен­ни­ков импе­ра­трицы пола­гали, что война с Прус­сией ока­зала силь­ное вли­я­ние на ее здо­ро­вье. Такая при­чина очень веро­ятна, потому что набож­ная госу­да­рыня часто во время своих жесто­ких стра­да­ний с горе­стью созна­ва­лась, что мысль о Прус­ской войне, сто­ив­шей Рос­сии на про­тя­же­нии несколь­ких лет около 300 000 чело­ве­че­ских жиз­ней, тре­во­жила ее сердце. Испол­нен­ная самыми бла­го­че­сти­выми наме­ре­ни­ями, она пере­но­сила с уди­ви­тель­ной твер­до­стью свою мучи­тель­ную болезнь.

Рус­ские назы­вали цар­ство­ва­ние Ели­за­веты Пет­ровны счаст­ли­вым, даже более того, назы­вали это время золо­тым веком Рос­сии. И это было спра­вед­ливо: она цар­ство­вала после ужас­ных лет вла­ды­че­ства Бирона и цар­ство­вала с мате­рин­ской любо­вью к под­дан­ным. Кроме того, ее цар­ство­ва­ние можно было с пол­ным пра­вом назвать счаст­ли­вым и из-за тех бли­ста­тель­ных успе­хов, кото­рыми все­гда закан­чи­ва­лись не только ее дела, но и наме­ре­ния, и жела­ния. Об удач­ном завер­ше­нии важ­ней­ших из них уже известно моим чита­те­лям из всех наших рас­ска­зов о ее цар­ство­ва­нии, но сколько было еще таких, кото­рые, не будучи важ­ными, ока­зали также боль­шое вли­я­ние на тогдаш­нее состо­я­ние Рус­ских. Напри­мер, она любила науки и изящ­ные искус­ства и желала, чтобы ее под­дан­ные зани­ма­лись ими, чтобы среди них были люди, кото­рые поощ­ряли бы их к этим заня­тиям, пода­вали бы им при­мер в пре­одо­ле­нии труд­но­стей, свя­зан­ных с ними, и именно в то время при ней появился гений, кото­рому было опре­де­лено пока­зы­вать путь обык­но­вен­ным людям ко всему изящ­ному, при ней начал тво­рить пер­вый вели­кий поэт Рос­сии — Ломоносов.

Это бле­стя­щее явле­ние было так уди­ви­тельно и имело такие важ­ные послед­ствия для уче­ного и лите­ра­тур­ного мира Рос­сии, что вы, дру­зья мои, навер­ное, не будете доса­до­вать, если мы сде­лаем неболь­шое отступ­ле­ние от опи­са­ния цар­ствен­ной жизни Ели­за­веты и рас­ска­жем несколько подроб­нее о судьбе этого необык­но­вен­ного чело­века. Впро­чем, это и не будет отступ­ле­нием, так как мы гово­рили о наме­ре­ниях и жела­ниях импе­ра­трицы, а мно­гие из них были при­ве­дены в испол­не­ние Ломоносовым.

Деревне Дени­сов­ской, лежа­щей в несколь­ких вер­стах от Хол­мо­гор, — малень­кого городка в Архан­гель­ской губер­нии — при­над­ле­жит честь быть местом рож­де­ния пер­вого Рус­ского поэта. Его отец, Васи­лий Ломо­но­сов, был про­стой кре­стья­нин, зани­мав­шийся рыб­ным про­мыс­лом. Правду ска­зать, Васи­лий был умнее дру­гих рыба­ков, своих това­ри­щей: одна­жды он взду­мал постро­ить галиот — неболь­шой корабль, о постройке кото­рого его зем­ляки вовсе не имели поня­тия. Он сде­лал это так удачно, что с того вре­мени начал ездить на нем на свой про­мы­сел даже до Белого и Север­ного морей. Эти поездки с каж­дым годом давали ему все больше и больше надежды нажить со вре­ме­нем поря­доч­ное состояние.

В таком поло­же­нии был умный и дея­тель­ный Васи­лий в 1711 году, когда у него родился сын Михаил. Доб­рый рыбак радо­вался его рож­де­нию, наде­ясь уви­деть в нем наслед­ника сво­его буду­щего неболь­шого богат­ства, но ошибся: малень­кий сын рос совсем не наслед­ни­ком ему, и, когда его, деся­ти­лет­него, отец взял с собой в одну из своих поез­док на ловлю, Михайло стал не по-дет­ски, не по-кре­стьян­ски любо­ваться пре­крас­ным, необо­зри­мым видом моря и небес, кото­рые каза­лись такими обык­но­вен­ными и его отцу, и всем их спут­ни­кам. Мно­гие даже сме­я­лись над маль­чи­ком, когда он молча смот­рел целыми часами на тихую поверх­ность воды, на отра­жав­ши­еся в ней облака, на лучи солнца, с таким блес­ком играв­шие в ней. Но малютка еще больше любил то время, когда пре­лест­ная кар­тина спо­кой­ствия моря изме­ня­лась и на его глад­кой рав­нине начи­нала разыг­ры­ваться буря. Как радо­вался Миша, что уви­дит теперь и белые волны на море, и свет­лую мол­нию в тем­ных тучах, что услы­шит свист ветра, пере­каты грома! И в уда­рах грома, и в сви­сте ветра, и в шуме волн ему слы­ша­лось что-то осо­бен­ное, что-то такое, чего он не пони­мал своим дет­ским, необ­ра­зо­ван­ным умом, но что как будто чув­ство­вал душой. Это чув­ство, раз­ви­ва­ясь в нем с каж­дым годом все больше, пре­вра­ти­лось, нако­нец, в непре­одо­ли­мое жела­ние узнать ближе чудеса при­роды, вос­хи­щав­шие маль­чика на его дикой родине, узнать при­чины и этого вечно строй­ного дви­же­ния солнца, и этой непод­ра­жа­е­мой кра­соты небес, воз­вы­ша­е­мой в холод­ных стра­нах пре­крас­ными север­ными сия­ни­ями, и вели­ко­леп­ной необо­зри­мо­сти морей; нако­нец, узнать лучше и совер­шен­нее то могу­ще­ствен­ное Суще­ство, Кото­рое с таким вели­чием создало все эти творения.

Никто в деревне Дени­сов­ской и даже в городе Хол­мо­горы не мог удо­вле­тво­рить это необыч­ное для кре­стьян­ского быта жела­ние пла­мен­ного сердца моло­дого Михайлы. Напрасно спра­ши­вал он гра­мот­ных людей: один из них, при­ход­ской дья­чок, научил его только читать; но, умея только читать, мно­гому ли научишься, осо­бенно в таком месте, где и читать-то нечего? Михайло вскоре стал луч­шим чте­цом за обед­нями и заут­ре­нями, про­чи­тал в сво­бод­ные часы все книги, какие были в церкви, и все не был этим дово­лен и про­сил у сво­его учи­теля каких-нибудь дру­гих, свет­ских книг, но, к сво­ему вели­чай­шему сожа­ле­нию, узнал, что на Рус­ском языке трудно найти дру­гие книги, кроме духов­ных, и что на Латин­ском языке есть раз­ные книги, а этому языку можно научиться только в Москве, Киеве и Петер­бурге, где име­ются для того училища.

Грустно было Михайле слы­шать это. И Москва, и Киев, и Петер­бург нахо­ди­лись далеко, очень далеко от Хол­мо­гор. А ему хотя бы только взгля­нуть на ред­кие книги! Судьба на этот раз была очень бла­го­склонна к нему: в доме одного бога­того Хол­мо­гор­ского жителя, Хри­сто­фора Дудина, он уви­дел не духов­ные, а граж­дан­ские книги, и его вос­торг был неопи­суем. Но как бы вы думали, какие это были книги? Ста­рин­ная Сла­вян­ская грам­ма­тика и ариф­ме­тика, напе­ча­тан­ные при Петре Вели­ком для мор­ских уче­ни­ков! При всем том они пока­за­лись моло­дому Ломо­но­сову настолько зани­ма­тель­ными, что он выпро­сил их у Дудина, как дра­го­цен­ность, и с тех пор читал их бес­пре­рывно и с таким вни­ма­нием, что в ско­ром вре­мени выучил наизусть каж­дую стра­ницу. Но могли ли и эти книги удо­вле­тво­рить его страсть к уче­нью? Нет, напро­тив, те немно­гие зна­ния, какие он почерп­нул из них, вос­пла­ме­нили его еще больше и еще силь­нее воз­бу­дили в нем жела­ние узнать про­слав­ля­е­мый его учи­те­лем Латин­ский язык, на кото­ром писа­лись вся­кие книги.

Как слад­кая мечта, мель­кала ино­гда в голове буду­щего поэта мысль уви­деть счаст­ли­вую Москву, где были Латин­ские учи­лища. Но как это сде­лать? Нельзя было и думать, чтобы отец-кре­стья­нин согла­сился отпу­стить сво­его един­ствен­ного сына в такую даль и за таким делом, кото­рое каза­лось ему ненуж­ным и даже пустым. И без того доб­рому Васи­лию не нра­ви­лось веч­ное заня­тие сына кни­гами Дудина, осо­бенно, когда его вто­рая жена, мачеха Михайлы, с доса­дой нашеп­ты­вала ему, что из моло­дого пасынка не будет ничего пут­ного, что он за кни­гами часто забы­вает нуж­ную работу. Как после всего этого под­сту­питься к отцу с прось­бой, кото­рой он вовсе не ожи­дает? Но непре­одо­ли­мая страсть при­дала муже­ство моло­дому чело­веку: он решил хотя бы намек­нуть о своем путе­ше­ствии, но с пер­вых же слов отца поте­рял всю надежду на успех. В этой без­на­деж­но­сти про­жил он до сем­на­дца­ти­лет­него воз­раста. Тут его тер­пе­ние исто­щи­лось, жизнь стала еще груст­нее от уве­ли­чив­шейся нена­ви­сти мачехи, и дове­ден­ный до край­но­сти, но больше, чем прежде, уве­рен­ный в своих силах, он решил бежать из роди­тель­ского дома и пеш­ком дойти до Москвы. Но с какими труд­но­стями был свя­зан этот побег! Надо было найти това­ри­щей, кото­рые бы знали и дорогу в Москву, и саму Москву, потому что Михайло знал обо всем этом так же мало, как пяти­лет­ний ребе­нок. На сча­стье, к его отцу каж­дую зиму при­ез­жали Мос­ков­ские тор­говцы для покупки рыбы. На них-то он и наде­ялся; их-то с нетер­пе­нием ждал целое лето и целую осень 1728 года.

Нако­нец, настала зима, мос­ковцы при­е­хали, заку­пили все, что им было нужно, и собра­лись ехать домой. А спу­стя день после их отъ­езда в зим­нюю холод­ную ночь пустился за ними и моло­дой Ломо­но­сов. Горько было ему оста­вить доб­рого отца — оста­вить, как пре­ступ­нику, без его согла­сия, без его бла­го­сло­ве­ния. Но со вре­ме­нем он наде­ялся воз­вра­титься к нему с честью, наде­ялся уте­шить его ста­рость сво­ими успе­хами в уче­ном свете, и эта надежда помогла ему пере­не­сти тяж­кую минуту разлуки.

Если бы вы знали, дру­зья мои, сколько тру­дов, сколько испы­та­ний ожи­дало моло­дого бег­леца с пер­вых шагов после ухода из роди­тель­ского дома! Нача­лось с того, что только через целые сутки даже не ходьбы, а почти бега нагнал он Мос­ков­ский обоз уже в семи­де­сяти вер­стах от Хол­мо­гор; потом едва умо­лил глав­ного при­каз­чика взять его с собой; нако­нец, вышедши из дома без куска хлеба, без копейки денег, с одним своим богат­ством — двумя кни­гами Дудина, — он едва не умер от голода и всю дорогу до Москвы ел то, чем из мило­сти кор­мили его обоз­ные извоз­чики и не слиш­ком щед­рый их хозяин.

А сколько непри­ят­но­стей ожи­дало его в самой Москве! Как часто даже и тогда, когда он ста­ра­ни­ями одного доб­рого монаха уже был поме­щен уче­ни­ком в Заи­ко­но­спас­скую Ака­де­мию, тер­пел он голод и вся­кую нужду! Казен­ный вос­пи­тан­ник полу­чал в то время алтын^[*], то есть три копейки^[*] в день. Из этой малой суммы Ломо­но­сов тра­тил денежку* на хлеб, денежку на квас, а осталь­ное на бумагу и все дру­гие нуж­ные ему вещи. Даже одежду не давали из казны, все уче­ники полу­чали ее от своих род­ствен­ни­ков; у Ломо­но­сова же их не было, поэтому он часто ходил в лох­мо­тьях. Но сам юноша не заме­чал этого, немного смот­рел и на вели­ко­ле­пие Москвы: во время его уче­нья классы и книги состав­ляли для него мир, в кото­ром он бла­жен­ство­вал. И зато как быстры, как велики были его успехи, несмотря на все стес­не­ние, каким тогдаш­ний метод уче­нья огра­ни­чи­вал эти успехи. Чтобы вы имели поня­тие об этом, милые мои чита­тели, стоит рас­ска­зать вам только один слу­чай. Ломо­но­сов, будучи в грам­ма­ти­че­ском классе, скоро выучил все пра­вила эти­мо­ло­гии^[*] Латин­ского языка и про­сил поз­во­ле­ния учить син­так­сис^[*]. Его учи­тель, иеро­мо­нах^[*] Кона­шев­ский, сде­лал ему выго­вор за нетер­пе­ние и при­ка­зал зани­маться одной эти­мо­ло­гией. Необык­но­вен­ный уче­ник внешне пови­но­вался, но в то же время тайно и без вся­кой посто­рон­ней помощи учил син­так­сис и знал его без­оши­бочно уже к пер­вому экза­мену. И что же? Когда он про­сил про­эк­за­ме­но­вать его по этому пред­мету, его не только не спро­сили, но даже нака­зали за нетер­пе­ли­вость и непо­слу­ша­ние: он про­си­дел двое суток в тем­ной ком­нате и с тех пор скры­вал от своих неумо­ли­мых учи­те­лей то, что знал сверх того, что они приказывали.

За шесть лет такого мед­лен­ного уче­нья он изу­чил все, что знали его настав­ники, и осо­бенно Латин­ский и Гре­че­ский языки, и знал их так хорошо, что даже ино­гда писал на них стихи. В 1735 году в Петер­бург­скую Ака­де­мию наук тре­бо­вали из Заи­ко­но­спас­ской несколько отлич­ных семи­на­ри­стов^[*] для про­дол­же­ния курса физики и мате­ма­тики у Петер­бург­ских про­фес­со­ров. Пер­вый выбор без вся­кого сомне­ния пал на Ломо­но­сова, и кто опи­шет его вос­торг, когда он узнал об этом! Курсы обу­че­ния в Заи­ко­но­спас­ском мона­стыре и в Киев­ской духов­ной ака­де­мии были уже давно им кон­чены, и посреди этой без­дей­ствен­но­сти, мучи­тель­ной для гения, он вдруг, в соот­вет­ствии с его соб­ствен­ными заслу­гами, удо­ста­и­вался чести учиться у самых умней­ших во всей Рос­сии людей!

То же неуто­ми­мое при­ле­жа­ние, кото­рым он сла­вился в Мос­ков­ской Ака­де­мии, до такой сте­пени отли­чало его и в Петер­бург­ской, что через неко­то­рое время он был послан на казен­ный счет в Гер­ма­нию усо­вер­шен­ство­ваться в фило­со­фии, химии и гор­ном деле: эти три науки были его люби­мыми пред­ме­тами. В городе Мар­бурге у зна­ме­ни­того про­фес­сора Вольфа нача­лось новое обра­зо­ва­ние пер­вого Рус­ского уче­ного, вели­кие спо­соб­но­сти кото­рого стали вскоре известны Немец­ким про­фес­со­рам. Он про­вел в Гер­ма­нии несколько лет, и здесь-то в 1738 году откры­лось в пол­ной мере его поэ­ти­че­ское даро­ва­ние: он напи­сал Рус­ские стихи на слав­ную победу графа Миниха при Хотине во время про­дол­жав­шейся тогда войны с Тур­цией. Надо ска­зать вам, чита­тели мои, что напи­сать в то время стихи зна­чило совсем не то, что сей­час: тогда Рус­ский язык еще не был настолько раз­вит, чтобы можно было исполь­зо­вать раз­ные раз­меры сти­хо­сло­же­ния, и если кто-нибудь из уче­ных людей отва­жи­вался быть поэтом, то стихи его пред­став­ляли собой про­сто набран­ные строки, без пра­виль­ного раз­мера сло­гов, совер­шенно необ­хо­ди­мого в любом сти­хо­тво­ре­нии. Ломо­но­сов пер­вый пока­зал это своим сооте­че­ствен­ни­кам, и его стихи на взя­тие Хотина были уди­ви­тель­ным, неслы­хан­ным про­из­ве­де­нием того вре­мени. Зато сколько же шума наде­лали они не только среди уче­ных и лите­ра­то­ров, но даже и при дворе! Импе­ра­трица Анна Иоан­новна полу­чила их от пре­зи­дента Ака­де­мии наук, барона Корфа, с гор­до­стью пред­став­ляв­шего госу­да­рыне уди­ви­тель­ное про­из­ве­де­ние уче­ника Академии.

Импе­ра­трица вос­хи­ща­лась ими, при­ка­зала отпе­ча­тать несколько экзем­пля­ров и раз­дала их своим самым при­бли­жен­ным осо­бам на одном из пыш­ных собра­ний двора. Но поэт ничего не знал о своем тор­же­стве: он жил в это время в Гер­ма­нии, и уже не в преж­нем счаст­ли­вом поло­же­нии, кото­рое давало ему изу­че­ние наук, а жил в бед­но­сти, кото­рую навлек на себя зна­ком­ством с неко­то­рыми из Немец­ких сту­ден­тов и ран­ней женить­бой на моло­дой девушке, хотя и очень доб­рой и умной, но не имев­шей ника­кого состо­я­ния. Бед­ность его вскоре достигла такой сте­пени, что он дол­жен был оста­вить в Гер­ма­нии и все свои уче­ные заня­тия, и свою жену и бежать от дол­гов в Рос­сию. Доро­гой он едва не был завер­бо­ван в число Прус­ских гусар^[*], но успел счаст­ливо убе­жать от них и достиг, нако­нец, Петер­бурга в пер­вый год цар­ство­ва­ния импе­ра­трицы Ели­за­веты. Только эта госу­да­рыня, отли­чав­ша­яся про­све­щен­ным умом и пре­крас­ным вку­сом, оце­нила в пол­ной мере гений сво­его вели­кого под­дан­ного и устро­ила его судьбу.

Но здесь надо отдать спра­вед­ли­вость и тем достой­ным лицам в нашей исто­рии, кото­рые пред­ста­вили импе­ра­трице и моло­дого поэта, и его жал­кое поло­же­ние. Это были вель­можи, все­гда отли­чав­ши­еся любо­вью к нау­кам и искус­ствам, — Шува­ловы. Их покро­ви­тель­ству был обя­зан Ломо­но­сов и тем, что его необык­но­вен­ный ум и обшир­ная уче­ность были узнаны и при­знаны, и тем, что лег­кие про­ступки его моло­до­сти были забыты, и тем, что его враги, эти неиз­беж­ные спут­ники даро­ва­ний, стали меньше вре­дить ему, одним сло­вом, был обя­зан им совер­шенно новой жиз­нью. Полу­чив место адъ­юнкта^[*], потом про­фес­сора Ака­де­мии, он имел уже доста­точ­ное жало­ва­нье, чтобы суще­ство­вать без нужды не только одному, но даже и с женой, вскоре вызван­ной им из Гер­ма­нии. Кроме того, он полу­чал часто бога­тые подарки за пре­крас­ные стихи, кото­рые писал по поводу раз­ных слу­чаев, чаще всего по просьбе своих бла­го­де­те­лей, Шуваловых.

Не хотите ли про­чи­тать, как дру­гой поэт — Алек­сандр Пуш­кин — опи­сал в четы­рех стро­ках судьбу и гений Ломоносова?

«Невод рыбак рас­сти­лал по берегу сту­де­ного моря,
Маль­чик отцу помо­гал. Отрок, оставь рыбака!
Мрежи^[*] иные тебя ожи­дают, иные заботы:
Будешь умы улов­лять, будешь помощ­ник царям».

Но про­дол­жи­тель­ность нашего отступ­ле­ния напо­ми­нает, что пора нам рас­статься с нашим пер­вым поэтом. Однако прежде, чем мы сде­лаем это, надо рас­ска­зать вам один из пре­крас­ней­ших дней его жизни. Это был день пред­став­ле­ния его импе­ра­трице Ели­за­вете, кото­рая желала видеть поэта, чтобы лично бла­го­да­рить за одно из луч­ших его сочи­не­ний — «Похваль­ное слово ей, ска­зан­ное на тор­же­ствен­ном собра­нии Ака­де­мии 1749 года».

В первую минуту, когда Шува­лов объ­явил Ломо­но­сову об этом мило­сти­вом жела­нии, его сердце затре­пе­тало от радо­сти: оно так давно было испол­нено живей­шей бла­го­дар­но­стью к высо­кой покро­ви­тель­нице, так давно меч­тало о сча­стье лично перед ней излить эту пла­мен­ную бла­го­дар­ность. Невоз­можно опи­сать, что чув­ство­вал он, сидя в карете вме­сте с доб­рым Шува­ло­вым и несясь по дороге к Цар­скому Селу, где госу­да­рыня про­во­дила в этот год лето. Как ни бли­ста­тельно сияла золо­тая кровля нового Цар­ско­сель­ского дворца, недавно постро­ен­ного импе­ра­три­цей, как ни вели­ко­лепно было все, окру­жав­шее это истинно цар­ское жилище Ели­за­веты, но Ломо­но­сов не мог ничем вос­хи­щаться, ни о чем думать, а весь был погру­жен в одно чув­ство: в сча­стье пред­ста­виться госу­да­рыне. Поэтому малое впе­чат­ле­ние про­из­вели на него и бес­чис­лен­ные богат­ства, укра­шав­шие пыш­ные ком­наты, по кото­рым он шел до той, где, нако­нец, уви­дел царицу Севера! Пре­красна и вели­че­ственна яви­лась она поэту! С бла­го­го­ве­нием устре­мил он свои вос­хи­щен­ные взоры на это пре­лест­ное лицо дочери могу­ще­ствен­ного, вели­кого гения Рос­сии. Как будто пора­жен­ный каким-то оча­ро­ва­нием, Ломо­но­сов стоял без­мол­вен, непо­дви­жен, а между тем импе­ра­трица уже оста­вила работу, кото­рой зани­ма­лась, и с при­вле­ка­тель­ной любез­но­стью, кото­рая была ее отли­чи­тель­ной чер­той, ска­зала: «Я в долгу у вас, гос­по­дин Ломо­но­сов. Вы так хорошо уме­ете хва­лить меня, а я еще ни разу не побла­го­да­рила вас за это. При­мите же теперь мое бла­го­во­ле­ние». И с этими сло­вами при­вет­ли­вая госу­да­рыня подала ему руку.

Ломо­но­сов в неизъ­яс­ни­мом вос­торге упал на колени и едва мог выра­зить свою глу­бо­кую бла­го­дар­ность: его сердце было слиш­ком полно, а это все­гда мешает крас­но­ре­чию. Ели­за­вета пони­мала его чув­ства и, про­дол­жая мило­стиво раз­го­ва­ри­вать с ним, с уча­стием рас­спра­ши­вала о его жене и дочери, и неза­бы­ва­е­мый для поэта раз­го­вор кон­чился такой цар­ской мило­стью, какую он не мог и пред­ста­вить: госу­да­рыня пода­рила ему поме­стье близ Петер­бурга, на берегу Фин­ского залива. Оно назы­ва­лось Коровалдай.

Осчаст­лив­лен­ный таким лест­ным отно­ше­нием, Ломо­но­сов с этого вре­мени с новым жаром при­нялся за свои мно­го­чис­лен­ные труды и в Ака­де­мии, и выпол­няя те пору­че­ния, какие часто давал ему зна­ме­ни­тый покро­ви­тель наук и худо­жеств Шува­лов. Так, в 1754 году он про­сил его раз­ра­бо­тать план уни­вер­си­тета в Москве, и к 1755 году это выс­шее учеб­ное заве­де­ние, этот памят­ник про­све­щен­ной госу­да­рыни и двух глав­ных участ­ни­ков его учре­жде­ния — Шува­лова и Ломо­но­сова — уже было открыто. Это собы­тие, столь важ­ное для буду­щего про­све­ще­ния Рос­сии, напол­нило радо­стью сердце поэта.

Но, несмотря на все сча­стье, кото­рым, каза­лось, насла­ждался Ломо­но­сов, у него было много дней, самых горест­ных, самых тяже­лых для сердца! Это были дни, когда много он тер­пел от про­яв­ле­ния злобы людей, нена­ви­дев­ших его за даро­ва­ние, так воз­вы­шав­шее его над ними. К числу таких, к несча­стью, при­над­ле­жали даже неко­то­рые члены Ака­де­мии и более всех ее сек­ре­тарь, Тре­ди­а­ков­ский. Вооб­ра­жая себя тоже поэтом, он писал самые дур­ные стихи того вре­мени, но все-таки их читали и даже ино­гда при­зна­вали хоро­шими, как вдруг появился Ломо­но­сов со своей пра­виль­ной, звуч­ной поэ­зией, и на стихи Тре­ди­а­ков­ского посы­па­лись насмешки. Он воз­не­на­ви­дел нового поэта, и эта нена­висть наде­лала много вреда Ломо­но­сову, потому что Тре­ди­а­ков­ский, будучи сек­ре­та­рем Ака­де­мии, имел вли­я­ние на ее чле­нов и нередко настра­и­вал их про­тив Ломоносова.

Но вели­чай­шее зло состо­яло в том, что пла­мен­ное сердце поэта было слиш­ком чув­стви­тельно к неза­слу­жен­ным оскорб­ле­ниям и непри­ят­ным послед­ствиям раз­но­гла­сия между ака­де­ми­ками, кото­рые чрез­вы­чайно вре­дили рас­про­стра­не­нию про­све­ще­ния в Рос­сии, про­све­ще­ния, столь доро­гого для Ломо­но­сова. Доса­дуя на это, он чув­ство­вал такое огор­че­ние, в кото­ром его не могли уте­шить бла­го­род­ные защит­ники, Шува­ловы. Как часто с истин­ной печа­лью он гово­рил им: «Ах! Как много мог бы я сде­лать в зва­нии про­фес­сора и члена Ака­де­мии, и как мало мои това­рищи дают мне воз­мож­но­сти делать!» Зна­ме­ни­тые покро­ви­тели уте­шали его, как могли, и ино­гда помо­гали в труд­ную минуту, а когда нельзя было помочь, сове­то­вали иметь больше тер­пе­ния и ждать какое-то время.

Кроме обшир­ных успе­хов, кото­рых добился этот необык­но­вен­ный чело­век во всех обла­стях наук, цар­ство­ва­ние Ели­за­веты Пет­ровны отли­ча­лось счаст­ли­вым сте­че­нием обсто­я­тельств и в дру­гих сфе­рах жизни.

При ней появился пер­вый истинно Рус­ский театр: несколько чело­век самого про­стого зва­ния, но с ред­кими даро­ва­ни­ями объ­еди­ни­лись в Яро­славле и без вся­кого обу­че­ния, по одной соб­ствен­ной воле играли раз­ные пьесы. Удач­ные пред­став­ле­ния подали мысль одному из них, купе­че­скому сыну Фео­дору Вол­кову, сде­лать домаш­ний театр и пока­зы­вать за деньги пред­став­ле­ния для всех жите­лей Яро­славля. Так начи­нался пер­вый воль­ный Рус­ский театр. Слух о даро­ва­ниях новых акте­ров вскоре дошел до импе­ра­трицы, и она поже­лала видеть их. Вся труппа была при­ве­зена в Петер­бург и до того вос­хи­тила сво­ими пред­став­ле­ни­ями высо­кую покро­ви­тель­ницу изящ­ных искусств, что в 1756 году был обра­зо­ван при­двор­ный Рус­ский театр, а счаст­ли­вые Яро­славцы заняли в нем места луч­ших акте­ров. Из них впо­след­ствии про­сла­вился зна­ме­ни­тый тра­гик Дмит­ри­ев­ский. Дирек­то­ром этого театра был Алек­сандр Пет­ро­вич Сума­ро­ков, сочи­няв­ший пер­вые Рус­ские тра­ге­дии и коме­дии. Делая во всем быст­рые успехи, наши сооте­че­ствен­ники уже имели в это время и пери­о­ди­че­ское изда­ние, или жур­нал. Он назы­вался «Еже­ме­сяч­ные сочи­не­ния» и изда­вался ака­де­ми­ком Миллером.

К счаст­ли­вей­шим собы­тиям цар­ство­ва­ния Ели­за­веты при­над­ле­жит уве­ли­че­ние нашего Оте­че­ства за счет целой новой обла­сти, извест­ной под назва­нием Ново­рос­сий­ской. Вот как появи­лась она на юге нашего Оте­че­ства. В гроз­ное прав­ле­ние импе­ра­трицы Анны и гер­цога Бирона мно­же­ство Рус­ских семейств бежало за гра­ницу. При Ели­за­вете же, крот­кой и мило­серд­ной, все они воз­вра­ти­лись, и даже вслед за ними при­шли в Рос­сию и мно­гие ино­странцы, в осо­бен­но­сти Сербы — народ, про­ис­хо­див­ший так же, как и Рус­ские, от Сла­вян­ского пле­мени. Наше пра­ви­тель­ство посе­лило их в сте­пях южной Рос­сии и назвало Новороссиянами.

Итак, все сияло сча­стьем, все было увен­чано успе­хом на про­тя­же­нии два­дца­ти­лет­него цар­ство­ва­ния Ели­за­веты. В то время, как ее гене­ралы удачно побеж­дали героя Фри­дриха, счи­тав­ше­гося всеми непо­бе­ди­мым, она укра­шала свою север­ную сто­лицу с цар­ским вели­ко­ле­пием, все­гда люби­мым ею. Можно и теперь видеть памят­ники ее пре­крас­ного и пыш­ного вкуса. Это дворцы Зим­ний и Цар­ско­сель­ский, мор­ской собор свя­того Нико­лая в той части Петер­бурга, кото­рая назы­ва­ется Колом­ной, Вос­кре­сен­ский деви­чий мона­стырь на бере­гах Невы. Мои чита­тели не най­дут Вос­кре­сен­ского мона­стыря, потому что мы назы­ваем его теперь Смоль­ным. Его не достро­или при Ели­за­вете Пет­ровне, и при­ме­ча­те­лен он был в то время только при­чи­ной, кото­рая подала госу­да­рыне мысль постро­ить его: это было ее наме­ре­ние пере­дать прав­ле­ние вели­кому князю Петру Федо­ро­вичу и окон­чить свои дни в мона­стыре — наме­ре­ние, о кото­ром она гово­рила через четыре года после сво­его вступ­ле­ния на пре­стол и кото­рое потом изменилось.

Богат­ство двора при импе­ра­трице Ели­за­вете и ее пыш­ные празд­ники при­во­дят в удив­ле­ние всех, кто знает при­двор­ные записки того вре­мени. Кроме вос­крес­ных собра­ний у импе­ра­трицы, в ее дворце дава­лись два раза в неделю мас­ка­рады. Один из этих мас­ка­ра­дов устра­и­вался для при­двор­ных и дру­гих знат­ных особ, коли­че­ство кото­рых было свыше двух­сот чело­век. На дру­гом же мас­ка­раде, где поз­во­лено было быть всем, число гостей часто дохо­дило до вось­ми­сот чело­век. Однако госу­да­рыне, любив­шей весе­лые шутки, взду­ма­лось, чтобы на одном из при­двор­ных мас­ка­ра­дов все муж­чины были одеты в жен­скую одежду, а все жен­щины — в муж­скую одежду. И в этом стран­ном пере­оде­том виде она сама была пре­лест­нее всех: муж­ской наряд чрез­вы­чайно шел к ее вели­че­ствен­ному росту. Она часто наде­вала также охот­ни­чье пла­тье, потому что любила охоту и искусно стре­ляла из ружья. Это уве­се­ле­ние нра­ви­лось мно­гим нашим госу­да­рям. Импе­ра­трица Анна Иоан­новна была также очень искусна в стрельбе и летом 1740 года во время сво­его пре­бы­ва­ния в Петер­гофе застре­лила мно­же­ство диких коз, зай­цев и уток. Даже вели­кая кня­гиня Ека­те­рина Алек­се­евна любила охоту и часто зани­ма­лась ею в пер­вые годы сво­его пре­бы­ва­ния в Рос­сии. Но она делала это, отправ­ля­ясь в Ора­ниен­ба­ум­ский лес с одним ста­рым еге­рем^[*] и охот­ни­чьей соба­кой. Импе­ра­трица же Ели­за­вета Пет­ровна соеди­няла и с этим уве­се­ле­нием пыш­ность, везде сопро­вож­дав­шую ее, и из запи­сок того вре­мени можно видеть, что дни, про­ве­ден­ные ею на охоте, были похожи на вели­ко­леп­ные празд­ники. Осо­бенно при­ме­ча­тель­ным было 4 октября 1751 года, когда охота про­хо­дила в Крас­ном Селе, и одни охот­ни­чьи пла­тья для особ, участ­во­вав­ших в ней, сто­или более 20 000 рублей.

Но несмотря на эту склон­ность к весе­лью и блеску, Ели­за­вета Пет­ровна отли­ча­лась ред­ким бла­го­че­стием. Празд­но­ва­ние вся­кого счаст­ли­вого про­ис­ше­ствия ее цар­ство­ва­ния начи­на­лось все­гда при­но­ше­нием бла­го­дар­ствен­ных молитв Богу, и ино­гда в церк­вах оста­ва­лись даже памят­ники этой бла­го­дар­но­сти: так, из серебра, в пер­вый раз полу­чен­ного при ней из Рус­ских руд­ни­ков, была сде­лана рака^[*], в кото­рой почи­вают мощи^[*] свя­того Алек­сандра Нев­ского. И в числе бла­го­сло­ве­ний, все­гда нис­по­сы­ла­е­мых Богом бла­го­че­сти­вым душам, было одно, напол­нив­шее вели­чай­шей радо­стью не только сердце набож­ной госу­да­рыни, но и всех ее под­дан­ных: это было откры­тие в 1756 году мощей нового чудо­творца свя­ти­теля Димит­рия Ростов­ского, жив­шего во вре­мена Петра Великого.

Следующая страница →

© «Онлайн-Читать.РФ», 2017-2026. Произведения русской и зарубежной классической литературы бесплатно, полностью и без регистрации.
Обратная связь