ГлавнаяН. Г. Гарин-МихайловскийСочельник в русской деревне

Сочельник в русской деревне. Н. Г. Гарин-Михайловский

I

Нет ничего неприятнее, как запаздывать к празднику, а особенно к такому, как сочельник. У нас, у южан, елка всегда в сочельник, и с раннего детства связаны с этим вечером воспоминания тихого семейного кружка, радостей елки, этих светлых радостей, не потерявших и теперь своей прелести и, главным образом потому, вероятно, что источник их — не "я" и не эгоистические инстинкты борьбы за существование, а радость и удовольствие других.

Как ни опутывает тебя эта сеть мелких, пошлых дрязг будничной жизни, а в такой вечер все-таки отбросишь их и поживешь другою жизнью.

Сердце точно отходит, делается теплее, отзывчивее и сильнее тянет к людям.

Судьба забросила меня на север, где ни кутьи, ни елки нет в сочельник, но в своей семье я продолжаю строго придерживаться обычаев юга, и сочельник для меня дороже всех вечеров в году. Если к этому прибавить, что я вез с собою все нужное для елки, что мое сердце тоскливо сжималось от мысли, что дети напрасно прождут сегодня дорогого гостя, тревожно угадывая его в каждом шорохе извне, что так и спать лягут разочарованные, грустные... Если прибавить, что я ехал из Петербурга, из этого равнодушного мира холодной абстракции и рвался душой в тесный круг любящих людей, то, может быть, понятно будет все мое огорчение.

Уже начинались сумерки великого вечера, уже первая звезда блеснула в потемневшем небе, когда тройка дымящихся лошадей, завидев станцию, подхватила опять и понесла мой полукрытый возок каким-то надорванным карьером,

— Тпррру...

Это была предпоследняя станция. Я не хотел вылезать, сидел в облаках пара, ждал смены и отдавался своим впечатлениям, зажавшись в угол возка.

Какая-то обаятельная сила для меня в сочельнике! И здесь, даже в этой обстановке, он ощущался,

— Христа ради...

Предо мною стояла сморщенная старуха, и ее большие серые глаза как-то покорно-вымученно ждали ответа.

Я дал ей и следил, как она пошла от меня сгорбленная, приседая на правую, очевидно больную ногу.

Она исчезла в неясных сумерках темневшей улицы, а еще дальше вырисовывалась другая фигура — мальчика, переходившего дорогу, тоже с котомкой, очевидно не заметившего ни меня, ни сцены подачи милостыни.

Меня от нечего делать заинтересовал вопрос: укажет ли старуха мальчику на меня, или эгоистично пройдет мимо.

Старуха встретилась, остановила мальчика и тихо, медленно пошла с ним назад ко мне. Мальчик доверчиво, послушно шел возле старухи. В сочетании их фигур было что-то и простое, и сильное, невольно тянувшее к себе.

Я с особенным удовольствием полез в карман.

— Праздничек, батюшка,— удовлетворенно произнесла старуха, наблюдая, как мальчик принял деньги и спокойно и аккуратно положил их в маленькую торбочку, привязанную к поясу.

— Сиротка... ни отца, ни матери... А их-то, деточек, сам-пять... Кормилец...

Тепло, ласково, точно любуясь, приподняла руку старуха на мальчика.

— И-и! горе-то, горе... Спасибо, родимый... в этакий праздник...

И умиленно, растроганно повторив: "великий, батюшка, праздник",— старуха зашагала дальше.

Мальчик еще раз взглянул на свою сумочку-котомку, еще раз аккуратно оправил ее; вскинул на меня своими большими глазами и зашагал деловитой, уверенной походкой взрослого человека, у которого спорится дело.

Дело?! Конечно, дело, к которому он и относится аккуратно, добросовестно и даже с любовью. А если это гадкое, скверное дело съест в нем со временем все то лучшее, чем наделила его природа, то уж это не его вина.

Опустела улица. Тихо, неподвижно. И я вспомнил невольно оживление в этот вечер в малороссийских деревнях: на улицах толпы паробков и дивчат, песни, колядки.

Степенный хозяин налаживал возок, разбирал вожжи, аккуратнее закрутил концы их за выступ облучка, распоряжался двумя сыновьями, выносившими сбрую и, кончив все, еще раз оправив вожжи и потрогав для чего-то оглобли, подошел, почесываясь, ко мне.

— Овсеца лошадкам засыпал... побегут лучше... В избу бы, покамест что... самоварчик...

— Самовар готовый?

— Самовар — дело минутное.

Я тяжело выбрался из возка и с наслаждением вытянулся, разминая окоченевшие от двухсуточной езды члены.

Отвратительное ощущение от такой езды — точно какая-то ледяная кора нарастает, и вы все глубже и глубже уходите куда-то внутрь этой коры. Точно и не вы уж, а кто-то другой и сидит и смотрит остановившимися глазами. Временами не то сон, не то дрема вдруг спустится, захватит вас и сразу оторвет и мысль и сознание, и опять выпустит. И сидишь, прижатый, и смотришь в эту бледную, мутно-молочную ночь. Льются и звенят колокольчики, разливаются и дрожат в мерзлом воздухе и уж, кажется, несутся из этой прозрачной, там глубже, розовой мути. И в этом розовом блеске чудится целый город, многоэтажные дома с рядами теплых окон. И вдруг мелькнет в них огонек и потянет к себе... Смотришь: нет, это не город,— это волны холодного тумана и не огонь в окне: это звездочка сверкнула с недосягаемой выси небес на белую, в саване, даль. И еще скучнее, еще неуютнее станет: лежишь, как мертвец, парализованный и только в каком-то отвлечении сознаешь, что живешь.

Зато хорошо в теплой, светлой избе. Ласковые приветливые лица. Хозяйка старуха стоит и снисходительно смотрит, поджав плотно руки, как меня раздевают. Другая баба, молодуха,— у перегородки, с печки глядит третья с бледным, испитым лицом, а за ней куча ребятишек выглядывает.

Это не радушие хохлов,— сдержанность проглядывает в каждом движении; но приветливость чувствуется.

В избе идет какой-то разговор. Чувствуется во всех какое-то особое удовлетворение и особенно в хозяйке. Она то разведет руками, то плотно-плотно прижмет их и задумается, и опять, точно вспомнив что-то, как-то удовлетворенно оживится, разведет руками и заговорит.

Я все вспоминаю Малороссию, колядки, оживление, и еще бледнее вырисовывается этот великий вечер в этой прозаичной избе. И опять я слушаю. Все тот же неинтересный, будничный разговор и все то же удовлетворение и интерес и в говорящем и в слушающих. Все смотрят, слушают; дети подперлись и свесили свои головки с печки, и у всех глаза так оживленно, так мягко смотрят на говорящего. Точно говорится не о том, что я слышу, а о чем-то другом, чего я не знаю. А они знают и понимают. Я один не знаю, и они знают, что я не знаю, и от этого их лица светлеют так, точно, кроме этой лампы, еще льет откуда-то свет, мягкий, ровный, спокойный. Точно что-то скрытое, неуловимое разливается, охватывает всех и сливается в одно целое.

А-а! Я начинаю улавливать следы бледного праздника. Мальчишка с печки выдает секрет. У него так блестит его курчавая головка, так сверкают глазки, так усердно он, то и дело, оправляет свою красную рубаху, что я, наконец, замечаю. Вон и на старухе темный, но новый платок. И сарафан цветной. У молодухи красный, яркий и белая, чистая рубаха. Даже у бабы на печке, несмотря на старый костюм, вид нарядный: из-под платка блестит пробор и гладко причесанные волосы. Пол вымыт и выскоблен стол, и не видно тараканов.

Все-таки праздник.

Подали самовар. Я проголодался, развернул провизию и принялся за еду.

— Кусочек! — протянул с печки бутуз, соблазненный моей едой.

Старуха неохотно поглядела на ящик стола, где лежал хлеб.

— Не след бы в этакий праздник по два раза... ну да мал еще... отрежь, что ль.

Молодуха взяла нож, достала хлеб и, отрезав кусочек, отнесла бутузу.

— У нас, у хохлов,— проговорил я,— в этот вечер песни, парни, девки ходят по улицам, кутью едят.

— Нет, у нас нет этого заведения...— ответила вполоборота хозяйка и обратилась к бабе, лежавшей на печке: — Намедни Власьиха приходила.

С печки раздался тяжелый вздох.

— Плакали уж мы с ней, плакали.

Хозяйка вытерла нос, помолчала и промолвила:

— Не смотрела бы.

Она еще помолчала и прибавила:

— Последнее, кажись, отдала бы, чтоб слез не видать.

— У них что ж. Нужда?

— Чего не нужда? У людей праздник, а у них в избе, ты скажи, ни кусочка, ни полена, ни света. Старик-то вовсе развалился,— повернулась старуха к бабе на печке.— Так тычутся по избе. Ах ты, господи.

— Страсть, страсть,— судорожно встрепенулась баба на печке.— И не приведи ты, господи!

— Что ж они, одинокие?

— Детные... Детей-то еще с осени услали Христовым именем кормиться, а сами уж тут как-нибудь. И от тех-то ни письмеца, ни весточки, а холода-то, вишь, какие... одежонка какая... долго ль...

— Храни господь.

— Уж не так нуждой, как вот этим, что весточки нет, убиваются. Родительскому сердцу каково терпеть?

Вошедший, лет девятнадцати, парень, присел на кровать.

— Ночь-то до-о-лгая... на пустое брюхо-то чего, чего не передумаешь...

— Эх, нужда...— отозвалась баба с печки.— Семенов, солдат... пришла к нему, а он муку просеевает. А кругом-то восемь их, да всё мал мала меньше. Болтушечку-то заместо хлебца.

— Ах ты...— вздохнула хозяйка.

— Гляжу это я,— так просто сердце во мне переворачивается. А он сеет, сеет. А тут, как стукнет ситом по столу. "Только, говорит, разбежаться да в воду"...

— Ах ты, господи, господи!

— Что ж, у вас неурожаи, что ли?

— Настоящего это неурожаю нет...— заговорил вошедший хозяин.— А так идет да идет: и земля выпахалась, да и сеять — хуже купли хлеб приходится; купить его если, денег негде добиться. Так и колотится народ, а нужда гонит; глядишь, кой-какой хлебушек смотал, а там опять его назад покупай. Продал втридешева, купил втридорога, а купить-то не на что. А тут еще хворь пошла... Вот и дела тут наши мужицкие все... Лошади готовы.

Я встал, вынул из кармана деньги, подошел к хозяйке и попросил ее передать старикам и солдату.

Хозяйка нерешительно взяла деньги и не сразу ответила.

— Спаси тебя Христос,— долетел ко мне ее взволнованный голос в то время, когда я исчезал в своих шубах.

В голосе ли старухи, во всей ли этой обстановке было что-то приподнятое, но какая-то волна и меня подняла, и, чтоб успокоиться, я еще сосредоточенней занялся своим одеванием.

Когда я кончил и поднял глаза, я смутился от того, что увидел: и лежавшая на печке с испитым лицом баба плакала, и хозяйка вытирала глаза, смотря в то же время радостно, серьезно вперед; ребятишки притихли, пригнули головы, и в избе воцарилась какая-то особенная, торжественная тишина.

Еще сильнее меня охватил великий праздник этой светлой избы, и, взволнованный, я подумал, что был неправ, унижая силу впечатления русского крестьянского сочельника перед малороссийским.

II

Я вышел; меня усадили, укутали, и мы понеслись. Меня вез младший сын хозяина. Звезды ярко сверкали в небе; было темно; предо мною мелькали огни темных, точно нахохлившихся изб; я сидел, полный свежих сильных ощущений.

— Эй вы-ы, васка-а-сы-ы! — несся веселый, возбужденный голос молодого ямщика, и в ответ ему, еще веселее разливаясь, говорила пара серебряных колокольчиков.

— Погляды-ы-ва-ай!

Мы летели, возок мягко перебрасывало, я сидел, и меня все сильнее и сильнее охватывала какая-то жажда продолжения впечатлений праздничной избы.

Здесь, в этих избах еще продолжается этот великий вечер. Когда я приеду домой, его уж сменит ночь и остаток этого, с таким сильным впечатлением начавшегося вечера пропадет в скучном переезде.

— У Анисимовых лошадь едят,— повернулся ко мне мой ямщик.— Пра-а! Староста с десятским идет, этта, а он свежует ее, неначе быка. Чтой-то,— они думают, значит, промеж себя,— делает он? надо узнать. К нему: "Ты что?" — "Да я, говорит, есть ее буду!.." Пра-а! Вот изба-то его!

— Подъезжай к избе.

Невзрачная, покривившаяся изба; свет из бокового окна помогает мне нащупывать тесный темный проход в маленькие сенцы. Отыскав дверь, я отворяю и вхожу.

Маленький ночник освещает нищенскую избу. Тяжелый, спертый воздух, следы белой штукатурки на печке, еще более подчеркивающие неопрятную нищету; детские головы с печи, с полатей, раскидавшийся под тулупом на кровати лет шести мальчик, очевидно больной, с тонкими чертами лица, с тонкими полузакрытыми веками голубых неподвижных глазок; длинная растерянная фигура крестьянина с неприятным лицом, не то испуганно, не то нехотя поднявшегося с лавки...

Да, он ел лошадиное мясо.

Равнодушные глазки смотрели с печей, с полатей, а он вытаскивал грязный котел с какою-то зеленою накипью сверху. Он поставил котел и ткнул пальцем в слизистую кучу, и не то улыбка, не то гримаса тоски, отвращения, презрения скривила его губы. Точно он сам сомневался и не верил.

— Чего станешь делать? Ушел бы, куда глаза глядят... Малые-то дети чем повинны?

Я посмотрел в его лицо: нет, оно не было неприятно, потому что на нем было сильно оттиснуто чувство любви к этим малым неповинным детям. Он, конечно, мог бы уйти: третья часть изб на селе стоит заколоченная.

— Хозяйка твоя где?

— Хозяйка померла,— угрюмо собрался он.

— Давно?

— Не так что... прошлым месяцем.

— Тоже ела?

— Не стала есть...— потупился крестьянин.

— С чего померла?

— Господь ее знает.

— Мамка,— заговорила быстро с печки девочка лет десяти,— все сбирала, все сбирала... А тут залезла на печку, бат: "Ох, деточки, устала я..."

Девочка остановилась, точно забыла, что дальше было.

— Больше и не слезала? — подсказал я ей.

— Нет, не слазила,— грустно ответила девочка,— померла.

Я дал денег, детям дал лакомства и видел, как с равнодушно напряженных лиц сбежала их неподвижность, видел ожившего, воспрявшего духом крестьянина.

— Эх, бывало, жили прежде... Праздник придет... уберет этта... Весе-о-лая была... Печку выбелит; где какой кусочек найдет, к стенке приклеит... вишь понаклеила? Любила...

По стенам смотрели на меня следы той, которая теперь, оторванная от семьи, лежала в своей холодной могиле и ни в чем не нуждалась.

Кусок красной афиши и оторванные слова: "танцевальный" и ниже "в пользу"...

Ох, какой тоской сжалось сердце: не в пользу ли голодающих?

Только маленькому мальчику не принес я утешения: он еще сиротливее лежал на своей кроватке; все так же были полузакрыты голубенькие глазки и только изредка взмахивал он своими тонкими ручками, которые опять бессильно падали на подушку.

— Больной? — спросил я.

— Схватило чтой-то... Все за мамкой убивался. Жалела она, вишь, его все бывало... вот и манит.

Сколько мягкой, теплой тоски. Я смотрю в это показавшееся мне неприятным лицо и с грустью думаю: весь он олицетворенная любовь, и каждое его слово, каждая нотка так и дышит этой тоской любви, этой потребностью любить.

Девочка, доверчиво, как с равным, делится с ним впечатлением подарка, показывает картинку, конфекты. Он ласково гладит своим заскорузлым пальцем по картинке и, счастливый ее радостью, говорит:

— Ишь, ты!

Он провожает меня в сени и твердит:

— Все бы претерпеть можно. Так перед тобой, как га духу, вот покаюсь... Свел я лошадь эту самую, что вот ели... прямо сказать, на отчаяние было пошел, а все так считаю, меньше того грех, что ел ее и свою и детские утробы погадил... Слава тебе, господи, что в этакой-то день сохранил-то Христос. Чуяло точно сердце... Совсем, совсем надумаюсь, а тут назад опять: "Не ешьте, деточки... что будет до утра"... Послал милость Христос: пожалел нас, несчастных. В этакий бы день согрешить — пропал бы навеки... Спаси тебя Христос и царица небесная... с праздником нас сделал... Сегодня же я эту окаянную пищу, чтоб и духу ее не было... Людям в глаза не смотрел бы ведь... Тошно, родимый... Эх, хозяйку-то жаль... Баба какая: горя не знал! Песни поет, уберется бывало... в поле там ли, по дому... Износу ей не было. Все бы ничего... все дело погубил управитель: помер сегодня, царство ему небесное, не тем будь помянут... скрутил ренду. Чего делать? пошел я было по сбору... Отшатился к сытой стороне... Есть хлебушек — опять нашего брата с голодной стороны набилось... видимо-невидимо... так кучей и ходим... Совестно инда. А тут еще батюшка знакомый, у нас, значит, допрежь того был... знал меня за настоящего мужика. Не глядел бы... Так, подумал, да назад и пошел. Пришел домой: хуже да хуже... точно петлей захлестывает; сошлось все: нет ходу... Тут и хозяйка не годиться стала. Тут вот я и надумал на отчаянность пойти... Шел на другое, правду сказать, дело,— на лошадь попал. На базар ее? — как раз пропадешь... Тут и вступило в голову... Хотел в ночь убраться, дня прихватил... Тут староста, десятский: "Ты что?" — "Что ж, братцы, глядите: есть стану. Чего ж тут делать?" Так они от меня, точно от проклятого, как шарахнутся и спрашивать не стали — откуда, что... С той поры вот мимо да мимо, как от заразы. И хозяйка корит... не ест... Тут, как померла, уж пришли... Старец есть у нас — древний человек... на костылях пришел. Читает псалтирь, а сам так и терпеть не может: жалость, значит... Бросил это читать: "Мать, говорит, встань! иди к детям, меня старого пусти в гроб..." Чего уж тут слез было... Он плачет, народ воем-воют... Так я думал, что нутро мое все оторвется... Инда так вот жаль, так... Эх, не жил бы!

Лицо мужика дрогнуло, скривилось и тяжелые, крупные слезы медленно поползли по щекам.

— Кто здесь еще бедный? — спросил я своего ямщика.

И, по его указанию, я пошел по избам.

Я видел этого умершего управителя: щетинистый, старый, с большим синим носом, он лежал насупившийся в своем гробе. Его усы как-то странно торчали. Он лежал и точно думал какую-то крепкую думу.

Старуха сиделка рассказывала, а он вставал предо мною живой, этот озабоченный, собравшийся старик. Он служил много и долго своему хозяину-купцу. Чрез его руки прошел столб денег выше его. Он стоял за хозяйское добро; жал, донимал мужиков штрафами и даже в этом году собрал с них аренду. Его били. Раз в лесу его посадили в муравейную кучу; в другой раз поймали в лесу и привязали руками к длинной-длинной жерди. Я смотрел в его лицо, и предо мною вставала эта фигура, распятая на жерди, боком неуклюже пробирающаяся, тихо, осторожно в густом лесу. Его называли скупым, боялись, ненавидели, смеялись над ним. Он получал восемь рублей в месяц, жил в бедной лачуге, несмотря на то, что управлял несколькими тысячами десятин земли и, следовательно, мог воровать много.

Он умер, бич всех, на своей должности и в записке на имя священника просил собранные им сто семнадцать рублей раздать нищим его прихода.

Старуха качала своей старой головой и говорила, что люди толкуют, будто деньги его проклятые, что он душу черту продал и проку не будет от его денег добрым людям.

Он не слышал рассказов старухи; его ус торчал; он лежал и думал свою крепкую думу.

В маленькой, тесной избе лежали мужик, баба и пять душ детей — все в горячке.

— Кто в избе? — спросил я, ощупываясь в темноте.

— Люди, батюшка, люди,— ответил встрепанный мужской голос.

— Люди, люди,— подхватил возбужденный горячечным бредом, точно веселый женский голос.

Спичка на мгновение осветила закоптелые в курной избе стены, покрытые, точно блестками, сажей; осветила неясный силуэт мужика на печи и из-за него выглядывавшую в какой-то груде цветных тряпок бледную физиономию бабы. Спичка потухла, и осталось впечатление не то склепа с заживо погребенными, не то какого-то дикого, веселого в своем безумии маскарада.

— Все больны?

— Все, батюшка... Я последний сегодня.

— Все, все...— взвизгнула баба.

— Кто ходит?

— Нет, никто,— лежим да и ладно.

— Лежим, лежим...— подхватила баба.— Колобами лежим.

— Хлеб есть?

— Нету хлеба; не емши лежим.

— Не емши, не емши,— истерично взвизгнула баба.

Даже вручить помощь некому было.

Я вышел и посоветовался с ямщиком.

— Старец тут, в келейке, рядом... сам-то недужный, а умственный... распорядится...

Я зашел к старцу. Перегнувшись, я спустился в его келейку и при слабом мерцании восковой свечки у иконы разглядел и сидевшего старца и нищенскую чистоту его обстановки.

Мне бросился в глаза контраст, странное сочетание ветхого, разрушенного тела с силой его горящих молодых глаз.

Он точно ждал меня и, грустный, удовлетворенный, опираясь на свои костыли, смотрел мне в глаза.

— С молоду думал звезды с неба достать... Ум мне неспокойный вложил господь, сердце горячее... Не терпел неправды... точно жгло... Все до предела хотел достигнуть... корень зла искал... И не сыскал, не сыскал, отец мой... В бездне погиб и наказание приял... Люди мимо прошли, себе смех и озлобление приял. Ушел бы — куда уйдешь от мира?.. Надеялся дни свои кончить на святой горе — не приняли старцы: "Трудись на своей земле"... Вернулся, задумал было скит... собрал несколько таких же горемык бездомных, упал владыке в ноги... Благословил: "Ищите"... Искали, батюшка, искали... нет, ничего не нашли... Много земли и пустой, а угла не сыскали... Просили у мира,— мир-то сам лапами своими по пустому месту царапат... Купцу кланялись: не дал, батюшка... Так и остался... ни миру поддаться, а в миру у пустого стойла только пропадать.

Старик смолк.

— Смирился, батюшка, и не ропщу... Смирил господь. Милости одной прошу: смерти прошу. Смерть косит молодой цвет и не хочет смахнуть меня — старый посохший бурьян... Стар, батюшка... по частям отхожу... гляжу вот на ноги свои сухие и точно не верю: я ли, не я... И вся жизнь-то: так, сон какой-то приснился... Смирил господь... Смирил дух... Слава его пресвятой воле... Вот и праздничек великий на дворе... Он-то, отец наш, и во тьме и в яслях приял жизнь, да и кончил ее на кресте; нам ли, грешным, роптать еще?

Он покорно опустил голову и повторил:

— Смирил... Только плоть вот живая: пищи требует...

Он тоскливо, униженно оборвался и замолчал.

Узнав, с какой я просьбой пришел к нему, старик встрепенулся, растерялся, умилился и дрожащими руками то хватался за свои костыли, то опирался на скамью, чтобы встать.

— Иду, батюшка, иду... Эх, ноги-то, ноги... Ничего, батюшка, ничего — справимся. Я вот сейчас тут к старушке пройду, а уж с ней... справимся, батюшка, справимся... Спаси тебя, господи...

Это было и трогательно и невыносимо тяжело смотреть, как справлялся дух с своим парализованным телом, как, волоча костыли и свои ноги, полз старик по своей лестнице, как, выбравшись, дрожа и хватаясь за косяки, опираясь на костыль, он привел, наконец, себя в равновесие и заковылял к знакомой старухе.

В темной избе лежала мертвая женщина, и ее бледное лицо в блеске звезд было еще бледнее.

У окна на коленях старухи сидел маленький мальчик.

Я присел возле них.

Мальчик покосился на меня и еще плотнее прижался к старухе.

— Мамка спит? — спросил, смотря в окно, не поворачиваясь, мальчик.

— Спит, внучек,— ответила старуха и заплакала.

— Плачешь? — Старуха молча вытирала слезы.— Что молчишь?

— Молюсь, внучек... Час великий... Христос идет на землю...

— Где идет? — спросил охваченный мальчик.

— С неба идет.

— Куда идет?

— На землю, к нам, грешным, к убогим, несчастным, к деткам малым, сиротам...

Голос старухи оборвался и смолк.

— Христос какой? — понижая голос, спросил мальчик.

— Вон, как звездочки те, сияет Христос наш, царь небесный.

Мальчик поднял глубокие, раскрывшиеся глаза и смотрел в темное звездное небо.

— Он к нам придет?

— Придет, дитятко, придет,— вдохновенно охваченная проговорила старуха.— Люди не идут, люди забыли, он не забудет...

Голос старухи, надрывающийся, страстный, рыдал в темной избе.

— Идет, идет...— метнулся мальчик и судорожно протянул руку к серебряному следу летевшей и рассыпавшейся миллионами искр звезды.

Мои нервы не выдержали: подавленный, я рыдал в этой нищей избе, охваченный непередаваемым чувством. И когда, выплакав свои слезы, отдав последнее, что было у меня, я вышел на улицу,— меня охватила рождественская ночь. Звезды живые смотрели на меня. Ночь, рождественская ночь — волновалась живая и охватывала меня своей могучей силой. Я жил одним чувством с необъятной русской деревней: я вместе с ней переживал эту рождественскую ночь.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые — в сборнике "Путь-дорога", 1893, с посвящением Н. В. Михайловской.

Далее →


Благодарим за прочтение произведения Николая Георгиевича Гарина-Михайловского «Сочельник в русской деревне»!
Читать все произведения Николая Гарина-Михайловского
На главную страницу (полный список произведений)


© «Онлайн-Читать.РФ»
Обратная связь